В издательстве «Аграф» вышла на русском языке автобиографическая книга знаменитого режиссера Мартина Кушея «Оглянусь — там белизна» (Hinter mir weiß), Наш корреспондент побеседовал с переводчицей Аей Макаровой — музыкальным критиком, главным исследователем творчества Кушея в России.
В 2017 году вышла монография Ая Макаровой о Кушее –«Театр возвышенного», позднее исследования были продолжены в книгах «Как смотреть оперу» и «Самые знаменитые оперные спектакли».
Один из ключевых режиссеров немецкоязычной сцены последних десятилетий, Кушей работал в драматическом и оперном театре — от Штутгарта и Зальцбурга до Мюнхена и Вены; в 2019–2024 годах возглавлял венский Бургтеатр.
Его книга существенно превосходит рамки разговора о режиссуре. В каком-то смысле это текст о театре как форме антропологии: о памяти и происхождении, теле и языке, католицизме и австрийской идентичности, уязвимости и насилии, о попытке жить в «полноте мгновения», когда за спиной — по выражению самого Кушея — остается белизна.
Константин Рубинский: Книгу Мартина Кушея можно читать как настоящий бестселлер и даже учебник — не только о театре, но и вообще о том, куда и как жить. Местами это автобиографическая публицистика. Местами – сборник философских эссе. А иногда даже документальный триллер. Текст интересен сам по себе, даже если мы ничего не знаем о режиссере Мартине Кушее. Как ты думаешь, почему Кушей выбрал такой тон?
Ая Макарова: Кушей сам пишет: всю жизнь его понимали неправильно, за ним держится репутация провокатора, который успел всех и каждого взбесить во время своей работы. Но в жизни наступает момент (кстати, книгу он писал в год бушевавшего ковида), когда непониманию хочется положить конец. И он специально пишет внятным, интересным языком, чтобы его поняли даже те, кто не так много смыслит в его работе. Например, те, кто грозился сжечь здание театра после его очередной постановки, — такие пылкие «поклонники» у него тоже есть.
– Книга Кушея может захватить так же, как спектакль Кушея?
– Чтение книги не может быть строго временным переживанием. Книга не обязывает ни к каким «длительностям» — ты можешь пробежать пару строчек быстро, что-то вообще перелистнуть. А в спектакле, особенно музыкальном, все иначе.
Текст Кушея, с одной стороны, нелинейный, в нем есть контроль над напряжением – кульминациями и их разрешениями. Соблюдена непростая пропорция между динамикой и статикой. Книга написана так, что может позволить тебе отвлечься — и при этом упустить не так много. Текст способен захватить, и это, безусловно, простроенная часть работы, а не случайный протуберанец гениальности у автора.
Эта книга, возможно, создает обманчивое ощущение простоты режиссерской работы, рассказывая о сложном эффективно и просто. Но это и хорошо. Пусть по языку написанного кто-то решит, что у Кушея достаточно понятные, прозрачные спектакли, которые можно, вооружившись его же словами, просто посмотреть – и увлечься.
Хочется, прежде всего, чтобы книга привлекла внимание к спектаклям Кушея. Но мне тоже кажется, что в первую очередь он размышлял даже не про театр, а про то, как мир устроен, как по-настоящему прожить жизнь, почему нам никак не обойтись без искусства.
– Трогательно, когда Кушей полностью пересказывает какой-нибудь сюжет Шиллера или Шекспира, прямо вот от А до Я, страницах на четырех.
— Тут все не так просто. Он пересказывает классический сюжет, как нужно ему. Это довольно тенденциозная подача информации, со специфическим расставлением акцентов. Например, он аккуратно рассказывает «Фауста», но не объясняет, кто такие Филемон и Бавкида. Они как бы не вписываются в его концепцию. Меня это позабавило, даже сноску пришлось сделать для пояснения, чтобы тоже немножко в это поиграть. Но при этом у Кушея такая простая и наивная интонация, что ты не замечаешь, как он местами вполне сознательно передергивает сюжет «Фауста» в свою пользу.
– Названием каждой главы служит слово-понятие: «Язык», «Любовь», «Свобода», «Бог». В этих названиях есть особая драматургия?
– Названия глав – список некоторых объективных сущностей, они не зависят от автора. И главу «Бог» можно было назвать «Вера», например, но Кушей так не делает. Драматургия названий глав, безусловно, не случайна. Довольно символическая сцепка, когда за «Богом» идет «Белизна». А вот почему, скажем, «Австрия» идет после «Смерти», а «Язык» — после «Тела», и они разделены? То есть, страна и «Язык» получаются разделены «Телом».
Самая очевидная сцепка между главами — между «Языком» и «Любовью», потому что Кушей сообщает, что на своем родном языке он не смог бы сказать: «Я тебя люблю».

– Легко ли тебе дался перевод?
–Книга написана дружелюбным тоном и языком, который, как мне кажется, неплохо перекладывается на русский, поэтому перевод шёл довольно быстро.
Главное беспокойство было по поводу названия, потому что «Hinter mir weiß» (в прямом переводе – «Белое за мной») –очевидно, поэтическая строка. Не цитата, а именно собственная строка Кушея, специально придуманная, чтобы название книги звучало близко к поэтическому обороту. Мне хотелось это звучание передать в переводе.
Рабочее название у меня было: «У вас вся спина белая». Но оставлять так было нельзя. Пришлось пойти за подсказкой к настоящему поэту – Алексею Парину. Он придумал вариант: «За спиной белизна». Я возражаю: нет, в оригинальной фразе Кушея много звучащей пустоты. Поэтому по-русски нужно название с тире, чтобы было обозначено это пространство, белизна, ощущение, что чего-то не хватает. И Парин придумал: «Оглянусь — там белизна».
– Меня зацепил эпизод, который можно назвать почти варварским, но в то же время — религиозным. Это случай, который произошел с Кушеем в юности. Друг Кушея Йохан покончил с собой, прострелив голову, и вот Кушей стоит с товарищем у его закрытого гроба, и товарищ говорит: «Мы обязаны увидеть это и запомнить». Они решили вскрыть гроб и смотреть в лицо мертвому другу, чтобы получить экстремальный опыт, который позволит переродиться, стать другими. Как считаешь, что впоследствии дал театру Кушея этот пугающий эпизод?
– Театр, по Кушею, это место мгновения, он целиком состоит из настоящего. Кушею важно присутствовать со всей полнотой в каждом изначально данном ему мгновении. Он не фотограф, не фиксатор мгновения (ведь идея «Остановись, мгновение!» — дьявольская: ты не способен перейти из одного момента в другой, не хочешь иметь дело с моментом, который тебе дан, а мечтаешь его контролировать, жаждешь его выбрать).
Кушей же полностью существует в каждом мгновении. Именно по этой причине его спектакли так невыносимы. Ты не можешь отвлечься или расслабиться — не потому, что тебе показывают какие-то шокирующие обстоятельства, как пишут его хулители. А потому, что, если Кушей лично тебя застукал, ты оказываешься в полноте каждого данного мгновения, в состоянии напряженного присутствия. Ты ничего не можешь скрыть от себя. И в первую очередь — что в этот момент происходит с тобой самим. Вот как у того гроба, да.
Если ты живешь в мгновении, тобой сложнее манипулировать. Можно сделать объектом манипуляций культурную память, можно – насильственное конструирование идентичности путем продления культурной памяти в будущее… Но при честном пребывании в ситуации и в себе, когда ты плотно погружен в некоторую подлинность проживания, подлинность бытия, ты почти неуязвим для манипуляций. Поэтому, говоря о жизни в моменте, мы можем применять это и к политической философии.

– Многие считают, что Кушея волнует главным образом политика, социальная повестка, злоба дня.
– У некоторых людей плохо с абстрактным мышлением. Они даже на сцене видят исключительно детали бытового интерьера. Кушей занимается в терминологическом смысле поэтическим театром. И в центре его спектаклей не социальная критика – Кушея прежде всего интересует, как работает человеческая душа. Каждый его спектакль помещен «внутрь человека».
Материальный мир – вообще-то акциденция. Театр устроен так, что может наглядно показать нечто другое, нематериальное, что является интегральной частью бытия. У Кушея все не сводится к realpolitik и бытовухе. У него всегда есть ход наверх.
И он очень не любит простых бытовых объяснений. В его спектакле «Мизантроп» (венский «Бургтеатр», 2024 – прим.ТЕАТРЪ) Альцест – человек, живущий в тоталитарном государстве. Альцест делает все, чтобы из него не сбегать, но при этом не идти на компромисс. Его слова и поступки – риск для него самого и других людей. И вот финал, в котором Альцест уже без вариантов вынужден уехать. Он готовится уйти в кулису с чемоданчиком: «карету мне». Но вдруг из кулисы выезжает рояль. Альцест садится и начинает играть (израильский актер Итай Тиран, играющий Альцеста – блестящий пианист). Так заканчивается спектакль. Альцест просто играет на рояле, до тех пор, пока зрители не понимают, что это финал.
У меня была попытка сформулировать, что Кушей таким образом отправляет героя во внутреннюю эмиграцию. Кушей возразил: «Мне не нравится эта формулировка, она все сужает. Альцест просто утверждает, что остается самим собой».
Есть сложные, многомерные вещи. Приписывая им конкретное значение, мы их разрушаем.
– А сам Кушей — мизантроп? Ему подходит это определение?
– Меня всегда поражает в спектаклях Кушея, что у него все артисты по-особенному красивые. Мне долго представлялось, что у него слегка как бы шовинистический каст, и он просто любит, чтобы артисты были все как на подбор. Но я очень неплохо знаю оперных артистов, знаю, какие они в других спектаклях. У Кушея они преображаются. С чем связана эта магия? Просто Кушей любит людей. Он к ним добр.
Ни в одном спектакле у Кушея нет персонажа, которого нельзя было бы понять. Как только мы можем кого-то понять, он перестает быть злодеем. Кушей в этом смысле всегда играет на стороне добра: он позволяет нам понять природу зла как добросовестное заблуждение или вынужденный выбор.

– Если бы завтра Мартину Кушею предложили бы поставить спектакль в сегодняшней России, любое название по его выбору, и он спросил бы у тебя совета, какое название можно было бы предложить: неважно, в драме или опере?
– Если речь о поиске материала, который является хорошим комментарием к сегодняшнему дню, о языке Эзопа, метафор и аналогий, — тут уже Кушей может быть и не нужен. Есть опера «Царская невеста» — можно просто послушать ее: она более чем актуальна сегодня, что тут добавит смелая постановка? Почитайте Введенского или Платонова — сегодня их тексты прекрасно работают без посредника-интерпретатора.
Конечно, было бы радостно, если бы Кушей удивил меня, показав то, чего я совершенно не жду. Я за этим и хожу в театр как критик. Хочу прийти и пережить то, что предсказать и предугадать не могу, тем более — в России в 2026-м.
С другой стороны, спектакли Кушея сейчас имеют больше практического смысла, чем раньше — мир пришел к состоянию третьего акта кушеевской «Силы судьбы». Хотелось бы, чтобы российский зритель мог без труда найти и посмотреть его работы. Кстати, начать можно как раз с «Силы судьбы».
– В наше суровое время Кушей сам тебе отдал права на перевод и выход книги в России?
– Главный редактор издательства «Аграф» Алексей Парин написал Кушею, чтобы обговорить все детали, и издательство получило права. Это была приятная и дружественная коммуникация.
Я против культурной изоляции — мне кажется, она никому и никогда пользы не приносила. Если ты противник каких-то идей, бытующих в отдельно взятой стране, не стоит отгораживать эту страну от мира, чтобы у ее идеологии не было альтернатив. Жаль, что сейчас очень сложно получить какие бы то ни было права и лицензии… Но я понимаю, что мир устроен сложнее. Турбокапитализм (о котором Кушей упоминает в книге, рассуждая о Фаусте) подменяет этические интересы финансовыми.
Но нам повезло: удалось получить права. Так что это еще и абсолютно легальное издание, ура!
– Когда-то тебя перевернул спектакль Кушея «Дон Жуан»: именно после него тобой был выбран путь театрального критика. А какой главный опыт ты получила от этой книги и ее перевода?
– Во-первых, при прочтении книги меня накрывал ужас, что на фоне Кушея я не умею внятно излагать мысли. И даже думать умею плохо. Потому что я половину жизни занимаюсь творчеством Кушея, вышла моя отдельная книга о нем — «Театр возвышенного», — и вот сейчас он рассказал мне про свои спектакли простыми словами, без всяких сложных подпорок и терминов. Да, я не могу обойтись без каких-то научных понятий; да, мои тексты имеют некоторый входной ценз. А вот Кушей пишет книгу абсолютно «открытую», ясно пересказывает сюжеты, поясняет реалии, собирает ситуации таким образом, чтобы в них невозможно было не вовлечься. И все работает.
Что я чувствую? Конечно, зависть!
Во-вторых, опыт перевода с немецкого — мой дебют как переводчика в сколько-нибудь значительном объеме. Не было уверенности, что справлюсь. Но оказалось, мне удается находить точные русские слова. Поэтому, кроме зависти, –гордость.
Что меня действительно удивило в этой книге: она как раз противоречит тому, что сообщается на задней обложке в аннотации (там почему-то написано, что Кушей во всем разочаровался, бросил театр, потерял веру в себя — это не так). Книга ровно об обратном: огромной надежде на искусство и вере в необходимость им заниматься, держаться его координат. Как было уже сказано, Кушей писал эту книгу в 2020 году; недавно мы разговаривали, о чем он думает сейчас, после всего, что случилось в мире с той поры. И он сказал, что от своих идей не отступается.
Это важно, потому что это дает надежду. Не в смысле, что мир завтра исправится, а в смысле, что можно и нужно жить.
Недавно в Петербурге, в Александринском театре, вышел спектакль Лизы Мороз «Дневник Лёки», основанный на дневниках Ольги Берггольц. Это сильный спектакль о том, что возможность жить мы доказываем эмпирически. Если человек не умер, значит, он живет. А если живет, значит, жизнь все-таки возможна — даже в самых тяжелых обстоятельствах. Из спектакля Лизы Мороз получается, что жизнь — это такая апория. Мы не можем ее помыслить, но она происходит.
А из книги Кушея следует еще более утешительная мысль: жизнь можно не только проживать, но и пытаться ее помыслить. У нас есть инструмент анализа происходящего –не только эмоциональный, но и вполне интеллектуальный. И это – театр.