В конце прошлого театрального сезона в московском независимом театре «Среда 21» сыграли премьеру спектакля «Случай» режиссера Елизаветы Бондарь. В его основе – сценарий одноименного фильма польского режиссера Кшиштофа Кесьлевского, который для постановки Бондарь переписал Александр Плотников. О премьере рассказывает Анна Шалунова.
На сцене почти пусто: стоит только письменный стол с лампой, а сбоку – тумба с виниловым проигрывателем. Черная крошка, имитирующая уголь, создает чуть неровный рельеф подмостков. Обрамляют черноту серые шторы, закрывающие все стены, сквозь них зияет то синий, то оранжевый свет. Уголь, «черное золото», был главным богатством и основой экономики социалистической Польши (там происходит действие сценария Кесьлевского и спектакля соответственно). Об угле с благоговением говорят герои в начале спектакля. Есть чем гордиться. А ничего больше и нет. Да и уголь тот не принадлежит человеку. И вообще, людям там, кажется, ничего не принадлежит.
В этом странном и несколько инфернальном пространстве (художником также выступила Елизавета Бондарь, а за свет отвечал Павел Бабин) разворачивается, с одной стороны, вполне конкретная история жизни молодого человека в экзистенциальном кризисе и с необходимостью выбора. С другой стороны, история эта подается через условное актерское существование (так, чтобы можно было не столько переживать, сколько осмыслять происходящее благодаря этому отстранению) и выходит за рамки жизни отдельного человека и отдельной Польши. Да и польский контекст авторов не особо волнует.
Фильм «Случай» начинается с авиакатастрофы, в которой погибает главный герой Витек. Дальнейшее развитие сюжета строится вокруг трех версий его жизненного сценария. А дело происходит в конце 1970-х – начале 1980-х. Растерянный после смерти отца парень берет академический отпуск в медицинском университете и решает поехать в Варшаву, чтобы разобраться в себе и понять, что он хочет делать в жизни. На вокзале и происходят три разных завязки возможной реальности Витека. В одной он успевает на поезд и становится деятелем коммунистической партии. Во второй, напротив, примыкает к антикоммунистическому и антитоталитарному движению «Солидарность». А в третьей – решает никак не ввязываться в политику, закончить медицинский и обзавестись семьей. И каждый раз у Витека маячит возможность отправиться в запретный Париж по разным поводам. Но именно в последнем варианте мы видим, как он все же садится на самолет, которому суждено взорваться в небе.
В спектакле описанному сюжету задается рамка, и задает ее сама режиссер. Она находится на сцене на протяжении всего спектакля, сидя сбоку на табуретке, и изредка комментирует происходящее. Выходит, что сцены внутри сценической коробки служат иллюстрацией гипотезы о случае, которую рассказывает Елизавета. «Если вы подбросите монетку и выпадет решка, мы сыграем сегодня спектакль. А если орел, то он не состоится», — говорит Елизавета Бондарь и дает монетку зрительнице в первом ряду. У нас на показе выпадает решка — удача, показ будет. Но спектакль покажут в любом из исходов (деньги-то за билеты заплачены). Потому что случайность нисколько не случайна. И каждый из сыгранных жизненных сценариев Витека заканчивается в спектакле оглушающим воем падающего самолета. Именно из-за этого эха реальной катастрофы замечаешь, что все действие сопровождает зудящий, дискомфортный шум. Но к нему, как ко всему плохому и хорошему, привыкаешь, как только включаешься в повествование повседневности.
Автор киносценария Кшиштоф Кесьлевский — один из лидеров движения «кино морального беспокойства» в Польше. Фильмы этого движения были довольно камерными, в них раскрывали истории «не представленного мира», фиксировали болезненные точки современности и состояние нравственного распада, обнажали картину мира человека, который не может нормально жить в мире неподвластных ему механизмов. Действие фильмов происходило в отдаленных от центра страны регионах. Мол, это частный случай где-то там далеко. Но все всё понимали. И это работало (правда, именно «Случай» был показан лишь шесть лет спустя после завершения съемок). Тот же Кесьлевский написал манифест-рефлексию движения кино морального беспокойства под названием «не вширь, а вглубь»: недостаточно документировать реальность, стоит погружаться внутрь психологии конкретного человека, который задается вопросами, стоит перед выбором. И его «Случай» передает вполне реальную картину повседневности, на фоне которой явственно высвечиваются муки героя.
В спектакле «Среды 21» вроде бы для тех же целей избрана условная интонация. И ярче всего она представлена в образе главного героя в исполнении Дмитрия Агафонова. Скованность жестов, поднятые плечи, ходьба мелкими перебежками — его Витек несуразный и даже жалкий. Он спотыкается и в речи – мямлит так, что все его решения кажутся жребием, вытянутым без его сопротивления каждым, кто встречается ему на пути. Он как болотная тина, вяло дрейфующая по течению. Тело, которое увязает в трясине.
Рядом с ним во всех сценариях – длинноногая блондинка (Софья Щербакова, она же играет в спектакле мать героя) в короткой юбке и бордовых ботфортах. Она станет женой Витека, но для этого он ничего не сделал, все как-то само. В первом сценарии рядом с ним оказывается пожилой коммунист Вернер (его и всех других героев-мужчин играет Борис Алексеев), во втором — католический священник Стефан и активист «Сопротивления» — все они с твердой убежденностью в своих идеалах будут склонять Витека на свою сторону: яростно науськивая, одурманивая верой в прекрасное будущее. Хотя есть ощущение, что главного героя особо и искушать не надо: он поведется на любое.
В этом спектакле человек в лице Витека упрощен до функции, которая движется по случайно начертанной траектории. У него нет воли выбирать и действовать субъектно. И как будто нет воли даже осмыслять происходящее. И от этого так странно слышать его внезапно возникшую рефлексию в финале спектакля. Рефлексию от человека, который и себе-то не принадлежит, но вдруг решает оправдываться. Герой Дмитрия Агафонова обращается к залу: «Неужели вы думаете, что со мной все это произошло, потому что я такой тюфяк?» Нет же, говорит Витек. Я тут ни при чем. Виноват XX век, пришедшие к власти большевики, да и вообще, виновато мироздание – с самого начала своего существования.
Авторы спектакля, выходя на уровень обобщения, как будто диагностируют безволие как диагноз общества. А еще оставляют не произнесенным вслух вопрос: если личность все время формируется обстоятельствами, может ли человек принадлежать самому себе? И значит ли это, что человек априори безволен и не свободен? И лежит ли вина за это на нем самом?