В марте в дрезденском центре современного искусства Festspielhaus Hellerau и в апреле в берлинском Ballhaus Ost прошли показы спектакля «Черная коробка» по пьесе белорусского драматурга Павла Пряжко. Его создатели – актеры Алена Старостина и Иван Николаев, художница Ксения Шачнева и композитор Дмитрий Власик работают с темами памяти, насилия и постсоветского опыта. О спектакле рассказывает журналистка Екатерина Белянкина.
Бывшие участники независимого петербургского театра Post, созданного 11 лет назад Дмитрием Волкостреловым и последовательно работавшего с современной драматургией, Старостина и Николаев покинули Россию в марте 2022 года и продолжили работу в Дрездене при поддержке Hellerau European Center for the Arts, где год назад показали свой проект «Письма домой». Их новый спектакль соединяет документальные свидетельства, личные истории и художественный текст, превращая сцену в пространство исследования, цель которого – понять, как формируется человек внутри системы и почему эта система продолжает воспроизводиться.
Попытка расшифровки
Название «Черная коробка» задает ключевую метафору: это устройство, которое вскрывают после катастрофы, чтобы восстановить цепочку событий. В спектакле такой «коробкой» становится советская школа — не как отдельный институт, а как часть более широкой системы воспитания.
Актер, режиссер и оператор Иван Николаев говорит об этом прямо: «Это попытка разобраться — откуда все это берется. Почему сегодня происходит то, что происходит. Потому что невозможно понять настоящее, не разобравшись в том, как человек формировался». Пьеса и постановка, по словам Ивана, работают не с экстремальными формами насилия, а с повседневностью: «Там нет прямого, открытого насилия. Всё как будто нормально. Даже иногда смешно. Но это и есть проблема: это система, в которой унижение, страх, предательство становятся нормой». Именно эта «нормальность» делает систему устойчивой — и трудно распознаваемой.
Николаев продолжает: «Пьеса написана в 2016 году и действие в ней разворачивается одновременно и в 2016-м и в 1986-м. Она посвящена советской школьной системе и более брутальной её форме – системе школы-интерната. Там шесть героев и все они, будучи уже давно взрослыми, обнаруживают себя в школе, в 1986-м, когда им было по двенадцать лет. Но в реальности-то тридцать лет прошло, им всем около сорока. А учителя там представлены в том же возрасте, в котором они были в 1986-м. То есть эта система насилия – получается, что учителя и ученики в ней существуют в одинаковых возрастах. И они как-то пытаются раскопать своё советское прошлое. Раскопать травмы, провести какой-то анализ. По сути, это то, что произошло в России и в Беларуси: неразрешённое советское прошлое. Не те его крайние формы, гулаг и вся эта система репрессий, а система воспитания: как советский человек воспитывался, в какой системе. Это сейчас помогает и нам, и зрителям здесь в Германии понять, кто мы такие и что сейчас происходит с нашей страной».
Память тела и языка
Художница Ксения Шачнева выстраивает визуальный (и не только) слой спектакля через документальные интервью. Шачнева разговаривала с людьми, которые учились в школах СССР и ГДР, чтобы выявить общее в их опыте. Этот материал стал не просто фоном, а частью структуры спектакля: «Мы хотели не только рассказать про советскую школу, но и услышать людей, которые учились здесь, в ГДР. Понять, что в них откликается, а что – нет. <…> Каким было здание школы? Чем там пахло? Чем кормили? Курили ли в туалетах? Такие вещи запускают память гораздо сильнее, чем абстрактные разговоры».
По словам Шачневой, ответы часто строились на противоречии: «Люди рассказывают довольно тяжёлые вещи – про страх, давление, унижение. Но почти всегда в конце говорят: “Это было прекрасное время”». Это расхождение между содержанием воспоминаний и их итоговой оценкой становится одной из тем спектакля. Интервью включены в пространство спектакля: их можно слушать в фойе театра до и после показа, а также читать на открытках с фотографиями дрезденских общеобразовательных школ на трёх языках: русском, немецком, английском.
«Спектакль затрагивает тему и эмиграции тоже, но не только. Мне кажется, что для нас это личное исследование про то, откуда у людей в России такая толерантность к насилию в разных масштабах, в том числе, военных. Это был бы слишком простой ответ: сказать, что это всё растёт корнями из школы. Спектакль называется “Чёрная коробка” – то есть, то, что нужно расшифровать после катастрофы. И мы пытаемся это расшифровать».
Сновидческая структура
Итак, пьеса Пряжко построена на наложении времён: 1986-го и 2016-го годов. Герои возвращаются в школу спустя 30 лет, уже взрослыми, но оказываются в тех же ролях, что когда-то. Иван описывает это состояние через образ сна: «Это очень узнаваемое ощущение — когда тебе снится школа. Ты уже взрослый, у тебя есть опыт, ты знаешь, что сказать. Но оказываешься там – и снова становишься маленьким. И ничего не можешь изменить».
Сергей, персонаж Николаева, пытается сопротивляться. Пытается понять, что происходит. Пытается поговорить с другими. Намекнуть, что они здесь не просто так. Но никто не хочет это обсуждать. В итоге и он оказывается втянут: «Он снова совершает предательство. Как будто выхода нет – ты снова проходишь тот же путь».
Учителя как носители системы
Особое внимание в спектакле уделено фигурам учителей – не как индивидуальным злодеям, а как носителям логики системы.
Актриса и режиссерка Алена Старостина играет учительницу Евгению Дмитриевну: «Она живёт в этих обстоятельствах и пытается сохранить порядок. Порядок, который у неё в голове. Потому что если система разрушится — неясно, что будет дальше». Этот страх разрушения оказывается ключевым. Она ищет поддержки своим действиям у коллеги Владимира Петровича: быть независимым — страшно. Гораздо проще опереться на кого-то, кто скажет, что делать. Алена дополняет: «Нужен человек, который снимет с тебя ответственность». Иван формулирует это жестче: «Когда ты делаешь что-то неправильное, тебе нужен сообщник. Чтобы разделить ответственность.Таким образом, система поддерживается не только сверху, но и горизонтально – через взаимное подтверждение».
Свобода как проблема
Алена Старостина связывает эту логику с более поздним историческим опытом: «Свобода – это ответственность. И оказалось, что многие к ней не готовы». По её словам, возвращение к авторитарной модели объясняется не только внешними факторами: «Очень легко снова оказаться в ситуации, где за тебя кто-то решает. Где можно сказать: “Я ничего не могу сделать”». Этот механизм, считает Алена, воспроизводится и сегодня, в том числе, через систему образования.
Разные позиции внутри одной реальности
Значимым для постановки становится разделение персонажей по их реакции на систему. Есть персонажи, которые готовы подчиняться. Есть те, кто пытается договориться. И есть те, кто сопротивляется, но у них это не получается.
Язык и дистанция
Спектакль показывается на русском и немецком языках, которые чередуются и переплетаются друг с другом. Драматург и режиссер Наталья Зайцева, посетившая на этот спектакль как зрительница, обращает внимание на эффект переключения: «Иногда русский почти исчезает, и ты переходишь на немецкий. И это создаёт особое восприятие, как будто ты постоянно смещаешь точку зрения». Язык становится не только средством передачи текста, но и частью драматургии.
Замкнутый круг
К финалу спектакль не предлагает готового решения. Скорее, фиксирует ситуацию повторения. Иван Николаев формулирует это прямо: «Мы ходим по кругу. И не можем найти выход». Алена Старостина говорит о внутреннем состоянии человека в такой системе: «Ты живёшь в страхе — каждую секунду. Но не всегда это осознаёшь». «Чёрная коробка» собирает эти состояния — как набор свидетельств, голосов и воспоминаний. Нам предлагают заняться тем же, чем заняты герои постановки: попытаться расшифровать происходящее — без гарантии, что это приведет к выходу.
Из беседы с актерами Аленой Старостиной и Иваном Николаевым:
Алена Старостина: Моя героиня – учительница, которая пытается жить и выживать. И сохранять систему. <…> Принять тот факт, что мы сделаем шаг вправо или влево, что система разрушится и неизвестно, что будет вне нее, это страшно. Поэтому я (она) стараюсь поддерживать этот «порядок».
Иван Николаев: На самом деле, они совершают преступления. Зло – это болезнь. Она, как вирус, распространяется. И если ты не распространяешь это зло и не заражаешь никого вокруг, то ты как вирус, будешь уничтожен. Она всё время спрашивает у мужа подтверждения. Потом она спрашивает у детей – Марины и Алексея, которым всё это нравится. Правда, иногда кажется, что дети по-своему проявляют сопротивление. Как то поколение советских детей, которые сейчас взрослые: они тоже когда-то пытались проявлять сопротивление.
АС: Я думаю, была попытка сопротивления в 1990-е, но свобода, которая вдруг свалилась на плечи и вот эта ответственность за самого себя, про которую мы говорили в начале, большинство к ней не было готово. И оказалось очень легко опять вернуться вспять – туда, когда за тебя кто-то все решал: система, партия, взрослые дяди. Привычка к подчинению не исчезает, она остаётся где-то внутри. И для того, чтобы избавиться от неё, нужно проговорить это. Хотя бы попытаться проговорить и научиться понимать, что такое свобода. Что это, прежде всего, ответственность. Но этого не произошло, и в нашей стране мы вернулись туда, где мы сейчас.
Дрезден, где вы теперь живете – восточная Германия, часть бывшей ГДР. Здесь, наверное, многое кажется вам знакомым?
АС: Архитектура прежде всего. Когда ты едешь на трамвае и вдруг, на фоне соборов барокко и рококо, появляются как будто наши многоэтажки. И кажется, что ты едешь по Светлановскому проспекту или проспекту Науки в Питере. И эта «советская» архитектура, блочное строительство здесь бросается в глаза. Что ещё? Школьные здания, о которых мы тоже говорим.
А люди – похожи?
АС: Многие знают русский язык, который изучали в школе. Ну как знают – есть пара слов, которыми они хотят поделиться. Есть какие-то общие воспоминания, особенно школьные – они вошли в наши интервью.
ИН: Мы же много с кем говорили, брали интервью у друзей-знакомых. И вот ты сидишь, общаешься – и всё-равно рано или поздно возникает тема ГДР и ФРГ. Для нас этой
границы нет, она не существует: едешь по Германии и нету разницы, ты её не увидишь. Мы вот ходили посещали интеграционные курсы, учили названия всех земель Германии.
И дальше мы общаемся с друзьями, и кто-то говорит: «Вот у меня начальник, он, конечно, из западной Германии – потому что все начальники всё-равно из западной». Они говорят, что всегда как-то вычленяют, кто из какой части. У многих людей в восточной Германии это связано с историями о советской школе. Именно о школе в ГДР. Как они учили русский язык, как они писали письма друг-другу. Там была такая культура: можно было вести переписку с нашими советскими детьми. Вот писали там кому-нибудь в Пермь, в Казань. находили там друзей. Вести переписку было можно. Наш ленд-лорд Гюнтер, у которого мы снимаем комнату, говорит, что у него первая любовь была по переписке. Но они не встречались, потому что государством это не поощрялось. Переписываться можно, а встречаться нельзя. Такая вот пост-панк фантастика.
Из беседы с Натальей Зайцевой, драматургом и театральным режиссёром, зрительницей спектакля
Ты живешь в Лейпциге. Расскажи, как ты оказалась на премьере в Дрездене.
НЗ: Во-первых, Лейпциг недалеко. Я давно знаю этих артистов и мне вообще интересно, что они делают. Во-вторых, интересно, что они делают именно здесь, в Hellerau – эта площадка с уклоном в современную хореографию кажется мне сегодня одной из самых лучших в Германии. Много лет назад я видела пьесу «Черная коробка» в постановке другого режиссёра, и ничего не поняла. Здесь спектакль наконец помог мне понять пьесу.
Но больше, чем содержание, меня трогает игра с формой. Для меня и школа и Советский союз – не такие темы, которые задевают на личном уровне. Я могу к этому подключиться, но для меня школа не была так травматична. Но то, как это сделано – как написаны реплики, небольшие повторы – все это мне очень нравится.
Мне понравилось, что здесь разлепляются герои: есть два ученика, которым школа нравится, которые не прочь оказаться в 1986-м. И есть два ученика, которым всё это очень не нравится. Они чувствуют, что их свободу забирают. Один более агрессивен, и его хотят в колонию отправить, хотя он ничего не сделал плохого. Второй больше склонен договариваться с учителями. А эти учителя – они такие уютные. И, в общем, все эти герои (я не знаю этих актеров, которые на видео) – у них есть какой-то вайб школьной комедии советских времен, они очень симпатичные и мягкие. При этом, когда ты понимаешь, что они делают со своими детьми и не только со своими, это просто какие-то надсмотрщики в концлагере. И вот эта разность персонажей, их внутренний конфликт, дети, часть которых – конформисты, часть – нонконформисты. И этот парень Валера, которого уже почти отправили в колонию, и его пижама уже серая – все эти образы понравились. Понравилось, как на одеялах преломляются субтитры. Это красиво само по себе. Вообще, мне очень понравилась сценография. И еще очень понравилась интонация. Здесь, в Германии, этого мало, а вот в российском театре этого было много: это такая сдержанная интонация, реплики, которые подаются в формате читки. И от этой сдержанности у зрителя есть возможность проникнуть в текст и в содержание. Тебя не пугают криком и ещё чем-то таким слишком эмоциональным. И вся эта цветовая палитра: черно-серо-белая – она тоже очень здорово с этим сочетается. И то, как русский переплетался с немецким – это тоже сделано очень красиво.
ь
Повтор — уже было про это