«Температура плавления» – совместный проект Мемориально-литературного музея имени Алексея Петровича Бондина и Нового Молодежного театра в Нижнем Тагиле, с которым посотрудничал режиссер Борис Павлович. Рассказывает Галина Брандт.
В Нижнем Тагиле есть музей, в который никто не ходит. Или почти никто. Вы бы, оказавшись в этом городе, пошли в музей писателя-заводчанина первых десятилетий советской власти Алексея Бондина? Я бы тоже нет.
Одноэтажная, с множеством больших окон избушка в парке, нарядная, чистенькая, уютная снаружи и внутри. Здесь все для литературного музея очень традиционно, небольшие залы с фотографиями, экспонатами, рукописными воспоминаниями современников и жилые комнаты с подлинными предметами, расстановкой мебели, с комнатным цветком, который дожил до наших дней чуть ли не с тех времен.
Новый Молодежный театр города с режиссером Борисом Павловичем ворвался в это тихое пространство с целью все изменить, даже нарушить. Тишину, традиционность, саму «музейность» в обычном понимании. «Температура плавления» – так они назвали это событие, которое осуществилось внутри общероссийского проекта «МузейТеатр — 2026» (проект получил поддержку Фонда Потанина в рамках благотворительной программы «Музей без границ»). Как значится в программке, такого рода театральные «вторжения» уже случились в музеях Тамбова, Великого Новгорода, Нижневартовска и совсем скоро будут в Новокуйбышевске: «В основе сюжетов – локальные истории, архивные материалы и музейные коллекции, переосмысленные с помощью современных театральных и перформативных практик».
Наша «перформативная практика» состояла в том, что мы говорили, пели, писали, жили эти полтора часа вместе с актерами. Точнее говорили все-таки, в основном, актеры – их было четверо: Елена Агеева, Илья Головин, Влас Корепанов, Екатерина Прозорова-Лель – и сначала они рассказали о том, как все замысливалось. В основе была идея, что раз это дом писателя, то в нем надо писать. И организаторы сначала попросили написать пьесы (Бондин начинал как драматург) их, актеров, но они дружно отказались: типа играть – пожалуйста, но писать – увольте. Тогда авторы проекта обратились к тагильчанам-неписателям с предложением написать что-то о своей жизни, связанной с заводом. Те в весьма достаточном количестве откликнулись. И прошло несколько лабораторий, где люди писали под руководством шеф-драматурга Элины Петровой. Потом руководители выбрали несколько текстов и состоялось восемь публичных читок. Из них выбрали, в свою очередь, две, театрализованные эскизы по которым и стали завершающей частью всего сюжета спектакля.
Хотя было ли то, в чем мы участвовали, спектаклем? Был ли там в общепринятом смысле сюжет? Да, как давно заметил в своей знаменитой книге Ги Дебор, общество отчаянно стремится к существованию в режиме спектакля, а современный театр, и это тоже общеизвестно, напротив, часто делает все, чтобы как можно меньше на спектакль походить.
В самом деле, в основной части мы просто неплохо тусовались. Материальная среда была, понятно, пронизана писателем Бондиным, его фотографиями, рисунками, книгами, рукописями, афишками, а мы сидели на стульях, скамейках, даже партах, хаотично, криво-косо, расставленных в первой комнате музея (художник Катерина Андреева ), рассматривали и слушали. Слушали, прерывая вопросами и замечаниями – интонации, вся атмосфера совершенно располагала – рассказы актеров о жизни Бондина, его работе на заводе, начале писательства, отношениях с Горьким… И тут же, почти без перехода, они говорили о себе, вспоминали что-то смешное, или просто памятное, причем уже не строго-последовательно, а одновременно. В каждом случайно образовавшемся отсеке один из четверых говорил про свое – в моем речь шла о волнении Власа Корепанова на первом свидании. И тут же актеры прикалывались, представляя друг друга в виде экспонатов, тоже с рассказами, как у одной из актрис появился этот шрам на лбу или сколько у актера пиджаков (у Ильи Головина их оказалось 49!). И тут же отрывки историй из того, что написали о себе люди на лабораториях. Последние эпизоды, например, история Катерины Котельниковой, были по-настоящему трагическими. То есть все «высокое/низкое» смешалось сегодня в доме Бондиных. Это «все» было окутано таким совсем не музейным общим разговорным гулом, из которого постепенно, как будто сами собой, рождались какие-то особые, странные, все более отчетливые звуки (композитор Роман Цепелев). И актеры тоже незаметно как, будто между прочим, шептали что-то, потом громче, а потом и совсем запели: «Стены дома говорят и поют негромко». Мы тоже это запели, а еще пели тексты Бондина, прозаические (поскольку Горький, ознакомившись, посоветовал тому больше стихов не сочинять). Еще мы писали его тексты под диктовку, и для этого были предоставлены разные писательские инструменты, вплоть до гусиного пира с чернильницей и машинки Брайля. А в завершении писательской части каждому из нас предложили создать начало собственного романа. Потом пили разные чаи с баранками и болтали уже буквально кто о чем.
В финальной части всего этого события мы перешли в другую, смежную, комнату, где было представлено что-то, уже похожее на конвенциональный театр. Те же актеры не в костюмах, но с деталями костюмов, не прямо вот по-настоящему играли, но и не совсем читали историю, написанную на лаборатории Александрой Деребенко, инженером-конструктором нижнетагильского завода. (На вечернем показе того же дня представляли другой из отобранных текстов – социального работника Марии Ахаимовой). Историю очень личную, про родителей, про детство, взросление, замужество, родственников…И в тоже время очень заводскую, поскольку, как у самой героини, так почти и у всех персонажей, жизнь проходит на заводе, с ним рядом.
Демиург всего происходящего Борис Павлович, поскольку это была премьера, между нами ходил, сидел, говорил, пел, пил чай. После я подошла, поздравила с премьерой и спросила: в чем все-таки сверхзадача проекта? Ведь актуализация музея имеет смысл, когда людям сегодня нужен его герой. Вы предлагаете обратиться к забытому творчеству Бондина? «Предлагаем всем стать писателями», – был ответ. В самом деле, и в программке, Борис утверждает: «Мы уверены, что быть писателем может каждый. Писать не просто возможно, но и необходимо». Почему необходимо – вот, не сообразила сразу спросить, не успела.