Снова играет — значит, снова тоскует

На фестивале «Балтийский дом» ОКТ (вильнюсский Театр Оскараса Коршуноваса) показал свой новый спектакль «Чайка». По словам создателей, постановка замыкает своеобразную трилогию — рефлексию, начавшуюся саморазрушительным обнулением и шутовством в спектакле «Гамлет» и продолжившуюся флегматизмом мнимого послесловия в камерном «На дне».

«Кто ты такой?» — обращали к зеркалу вопрос актеры в «Гамлете», начиная игру в театр; диалог со зрителями в «На дне» становился открытым приемом, гремучей смесью искренности и лукавства. А в «Чайке» зрители оказываются в пограничной зоне между актерами-персонажами, как будто так и не разошедшимися еще после «Гамлета», и уже воображаемым зеркалом.

Треплев (Мартинас Недзинскас) в этой «Чайке» не столько писатель, сколько режиссер или, по крайней мере, актуальный художник. Его перформанс — почти самопародия Коршуноваса. Рваный речитатив монолога, инопланетная механистичность и андрогинная текучесть. «Он пугает, а мне не страшно». Но страшно становится тогда, когда глянцевый трэш раскрепощает ироничных зрителей костиного спектакля, превращая их в участников действа и пробуждая их внутренних демонов. Вместо послепремьерного банкета — невнятное выступление Тригорина (Дарюс Гумаускас), вынужденного мямлить об увиденном перед импровизированной аудиторией. Он не успевает опомниться, как его, непроницаемого идола в темных очках, вышибают из зоны комфорта, и он предстает аморфной тряпичной куклой.

По контрасту с Тригориным, в котором только угадывается социальное неравнодушие и интеллигентская маргинальность пьянящих девяностых, Аркадина (Неле Савиченко) — не фальшивая, не пустая, не актерствующая, давно уже усвоившая и принявшая собственное «неси свой крест и веруй». Она безусловно мудрее, сильнее и «моложавее» всего «поколения детей», но это свое преимущество не использует против них. Напротив, она искренне стремится растормошить их, пробудить от дремы инфантилизма и даже буквально научить — если не жизнелюбию, то хотя бы жизнестойкости.

Дмитрий Матвеев / okt.lt
Дмитрий Матвеев / okt.lt

Треплев бежит не от навязчивости машиной любви. Эта кроткая добрая Маша (Раса Самуолите) пугает его своим юродством, он видит в ней родственную душу, бледного своего двойника и дурное предзнаменование траура по его жизни. Только Маша — существо как будто анемичное, а Треплев — взрывоопасный.

Новое поколение в «Чайке» не пришло из ниоткуда. Идеализм родителей, уже получивших прививку трезвости, в детях обретает искаженную поменявшимся временем форму никчемного отчаяния. Старшие уже раздумали менять мир и не надеются на перемену участи. Никто не счастливее Сорина (Дарюс Мешкаускас), но про невоплотимое — хорошо или никак, а значит, неуместное напоминание карается тишиной.

Сцена с перевязкой — не семейная перепалка между Аркадиной и Треплевым, а провокация, вызов матери-актрисы трагедии мямле-сыну. Но тот сам жаждет брани и ударов, ревет взахлеб, продолжая хлестать себя по щекам, когда Аркадина уже отходит и с сожалением наблюдает это зрелище со стороны. Последовательным подражателем и «достойным сыном» для нее становится Нина (Гельмине Глемжайте), неожиданно даже превосходящая своего учителя в готовности к страданию.

Герои Коршуноваса — это не универсальные люди, а специфические типы, детерминированные тем местом, временем и контекстом, где они живут и действуют. Доктор Дорн (Дайнюс Гавенонис), как в шутку говорит о нем Аркадина, «поседел, но хорошо сохранился», потому что не выбирает ни прозябания, ни процветания, диагнозов предпочитает не ставить. Демонстрируя позицию невмешательства, вместо философии утешаясь йогой, он не остается безучастным, а бессилие не делает позицией (в отличие от прочих). Дорн не кукловод, а режиссер-интерпретатор.

В спектакле нет прямого сообщения о смерти Кости, только грустное докторово замечание в зал «Лопнула склянка с эфиром» — теперь оно звучит как метафора: еще одним стало меньше, последний сдался.

Дмитрий Матвеев / okt.lt
Дмитрий Матвеев / okt.lt

Но Треплев решает умереть и умирает всерьез. Смерть — это его поступок и его единственный шанс выбрать мужество Аркадиной. Длить жизнь означало бы стать Сориным: живым трупом, чучелом чайки, приветом из неславного прошлого, непрошеной душой. «Человек, который хотел» боится умереть оставшимся в этом прошедшем времени как с цветами на груди. Сорин же лежит на кожаном черном диване, как в открытом гробе, незамечаемый (настолько, что и впрямь цветы к лицу небрежно положат).

Уйдет Нина, на ходу декламируя монолог из костиной пьесы и ничего другого уже не слыша, единственная скроется за кулисами, пока другие досматривают развязку костиной жизни. А тот шепотом будет повторять давно им сочиненное и давно забытое, улыбнется, наконец-то поняв, что только самое начало и не было бездарным. Наведет порядок, поправит подушки на «соринском» диване, оставив его казенным и пустым, как вокзальная лавка. Все сделал, нечем «огорчить маму». Скроется за занавеской. Слезы Аркадиной.

Комментарии
Предыдущая статья
Танцуем гендер 22.10.2014
Следующая статья
Как стать Орландо 22.10.2014
материалы по теме
Блог
Музыка нас связала: четыре спектакля театра post за три театральных вечера
Журнал ТЕАТР. – о спектаклях Дмитрия Волкострелова, которые оказались в числе последних показов на приостановленной из-за эпидемии «Золотой маске».