“Борис Годунов”. Вид сверху

Мир знает Эймунтаса Някрошюса как режиссёра, который акцентирует внимание на частном — и приводит его к общему, объективное превращает в субъективное, а потом доказывает что объективнее этого самого субъективного ничего нет.

Что бы ни ставил Някрошюс, он всегда тяготеет к разговору о вечном, так что и до просмотра «Бориса Годунова» по трагедии Пушкина можно было предположить, какие акценты будут расставлены в тексте и какие смысловые векторы выберет режиссер.

Всё оказалось не столь предсказуемо. В своём спектакле Някрошюс выстроил некую вселенную со своей архитектурой, архетипами, общественной иерархией, но почему-то на этот раз не сконструировал человека, который прежде всегда вставал в центр его постановок. Здесь же главными оказались собирательные образы «власти» и «народа», лишённые какого бы то ни было харизматического лидера. В самом начале спектакля мы видим эдакую Stairway to Heaven, перспективно уходящую под колосники (сценограф спектакля — сын режиссера Марюс Някрошюс). На ней сидят Годунов (Сальвиюс Трепулис ) и Николка (Повилас Будрис). Это та самая лестница, с которой регулярно падает в своих снах Гришка Отрепьев. Наяву же с неё летит каждый, кто пытается подняться. Словом, единственный портал между «верхом» и «низом», очевидно, перестал функционировать. И, казалось бы, присевшие здесь Николка как высший представитель блаженного русского народа и Годунов как высшей представитель блаженной русской власти, пытаются договориться о том, как этот портал починить. Но никакого диалога сложиться не может, так как общий язык давно утерян: голос толпы для Бориса значит не больше, чем противный лязг стула, который возит вокруг него Николка, очевидно, пытаясь что-то объяснить. Этот скрип Борису куда легче остановить волевым движением руки, чем понять.

2
Фотография: Дмитрий Матвеев

Другой разговор, что и Годунов в выстроенной Някрошюсом вселенной не является высшей точкой власти, так же как и Николка — не олицетворение народа. Оба они слабые, оба друг друга боятся, оба в чём-то хотят походить друг на друга. Но всё тщетно. Коронованный Борис выйдет на площадь в футболке, напяленной поверх пальто — так её носит и юродивый, но это ничуть не сблизит его с народом, расстелившим цветную клеенку в ожидании царских милостей и получающим бутыли с водкой вместо требуемой музыки.

Хотелось бы утверждать, что в спектакле Някрошюс говорит о природе власти, природе государственности, природе смуты, но на самом деле речь идёт о сегодняшней политической ситуации. Приближенные к царю бояре постоянно воруют то водку, то воздушные шарики, то даже кремлевские часы. Шуйский и Воротынский символически выковыривают себе глаза, чтобы принимать судьбоносные решения, не глядя по сторонам. А Годунов с его грехами имеет к происходящему достаточно косвенное отношение — излишне человечен. Он будет припадать к огромному радиоприёмнику, чтобы услышать голос свыше, но для него оттуда донесётся только громкий белый шум. Он будет прижимать к этому приёмнику юродивого Николку, но и тот сможет разобрать лишь мелодии московского радио. Как, собственно, и все остальные.

А тем временем в Литве ходит Гришка Отрепьев (Марюс Рябшис) — человек плотной комплекции, авантюрист и любитель помахать кулаками. И если относиться ко всей московской придворной шайке как к мафиозной структуре из сериала «Бандитский Петербург» (лидер здесь, конечно, Шуйский), то, разумеется, Лжедмитрий и его подельники — это бандиты новой формации, эдакие братки в кожаных куртках, которые после долгой пафосной речи о судьбах мира вставят капы в зубы и голыми руками пробьют себе путь к власти. Отрепьев у Някрошюса — классический представитель этой среды: даже диалог с Мариной Мнишек у фонтана, представленного здесь в виде кучи шипящих шлангов и от того больше похожего на террариум со змеями, закончится грубоватой пацанской «разборкой».

3
Фотография: Дмитрий Матвеев

В качестве третьей стороны в «Борисе» выступает народ — глупая масса, способная снять свои «народные оковы» (огромные деревянные валенки, превращающие каждого в калеку) только тогда, когда власть вознесётся на вершину своей небесной лестницы. Толпе и невдомек, что она является главной причиной страха верхушки, что бОльшая часть разговоров в Кремле посвящена тому, как избежать народного гнева. Но только под чьим-то гнётом, не важно под чьим, этот народ чувствует себя умиротворенно. Главная смута происходит не во власти, а в обществе, у которого вдруг отняли идола для поклонения, и оно готово поклоняться кому угодно: хоть Борису, хоть Отрепьеву. Главное — поклоняться.

Някрошюс выстроил на сцене условный мир государственных и моральных взаимоотношений, в котором давно нет надежды на правду, совесть и прочие глупости. В основе этого мира лежит полный разрыв земного и высшего, подчёркнутый массой метафор. Но, к сожалению, из спектакля пропала знаменитая «вертикаль», которую Някрошюс тщательно выстраивал в «Отелло», в «Гамлете», в «Песне Песней» и так далее. Здесь отсутствует некий труднообъяснимый элемент, с помощью которого важные чувства проникают в зрителя через кожу, минуя разум. Словом, в «Борисе Годунове» Някрошюс — мастер масштабных психологических фресок — решил вдруг взглянуть на мир в общем, а не в частности — и потому рисунок оказался размытым.

Комментарии
Предыдущая статья
Джулиано Капуа: Приключения итальянца в России 25.10.2015
Следующая статья
Кама Гинкас. Вы меня не забудете! 25.10.2015
материалы по теме
Блог
Скорбное бесчувствие Грааля
«Парсифаль» Кирилла Серебренникова в Вене стал самой заметной оперной постановкой европейской театральной весны. На премьере удалось побывать главному редактору журнала ТЕАТР.
Блог
Московские сюжеты Николая Акимова
16 апреля исполняется 120 лет со дня рождения режиссера и художника Николая Акимова, большая часть творческой жизни которого прошла в Ленинграде. Театровед Анастасия Арефьева рассказывает о шести «московских» сюжетах» легендарного руководителя Театра Комедии.