В музее-заповеднике Чехова прошел XXVI Международный театральный фестиваль «Мелиховская весна». В этом году свои версии постановок по Чехову или о Чехове представили 26 коллективов из 6 стран, а также из разных городов России: от Санкт-Петербурга до Иркутска. Пленэрную программу, как и в прошлом году, открыл Малый драматический театр – Театр Европы из Санкт-Петербурга. На этот раз – спектаклем Льва Додина «Дядя Ваня».
«Мелиховская весна» — один из уникальных театральных фестивалей, проводимый на территории мемориального музея-заповедника под открытым небом. Переживший за последний год глобальную реконструкцию, музей встречает гостей фестиваля в обновленном формате: с открывшимся после капитального ремонта для публики современным визит-центром, мемориальным домом писателя и знаменитым голубым флигелем, где была написана «Чайка».
Хедлайнером открытия, как и в прошлом году, стал Малый драматический театр – Театр Европы. В прошлом году Додин, вообще крайне редко выступающий на опен-эйр фестивалях со своими спектаклями, привозил в Мелихово легендарную «Чайку», в этом году – «Дядю Ваню» с обновленным актерским составом. Выбор спектакля в этом году был символичным, ведь в 2026 году пьесе «Дядя Ваня», написанной как раз здесь, в Мелихове в 1896 году, исполняется 130 лет.
Традиционно выступая на пресс-конференции перед вечерним открытием фестиваля, Лев Абрамович, отвечая на вопросы журналистов, подчеркнул, что для его театра главенствующей остается концепция Чехова о том, что человек – важнее всего остального. Про усадьбу и фестиваль он высказался так: «Здесь сам воздух пахнет свежестью и нежностью. И что-то происходит с артистами. Как будто Чехов вибрирует в их душах. Это не красивые слова, мы к этому готовимся. И мы здесь, тьфу-тьфу-тьфу, счастливы. Я в восторге от того, как развивается Мелихово. Я был здесь в 90-х годах, когда мы хотели репетировать «Вишневый сад», здесь было сложно работать. То, как преобразилась усадьба, это замечательно, это вклад в мировую культуру». А на финальный вопрос о секрете долгой жизни его спектаклей на сцене сказал, что нет никакого секрета, просто: «Живой спектакль пропускает через себя время».
И действительно, «Дядя Ваня» МДТ, премьера которого состоялась в далеком 2003-м, до сих пор держит планку не только первоклассной режиссуры, но и высочайшего актерского мастерства. Додин славится тем, что всегда сохраняет каждый свой спектакль «в тонусе», не давая рассыпаться или разойтись по швам. Даже в тех случаях, когда он тасует привычную колоду актеров, вводя дополнительный состав или новичка на роль, это не меняет смысловое ядро спектакля, сохраняет организм целым, несмотря на то, что каждая отдельная клетка его уже давно сто раз поменялась, отмерла и родилась заново.
Его труппа играет без спешки, основательно, вдумчиво, сосредоточенно.. Каждая мизансцена, поворот головы, жест – все выверено до миллиметра и несет в себе смысл, здесь нет ничего лишнего или не важного. Даже просто взяв стул и садясь рядом друг с другом, Астров (Игорь Черневич) и Елена Андреевна (Елизавета Боярская), и позже присоединяющаяся к ним Соня (Екатерина Тарасова), делают это молча, но так, что даже не читавшему пьесу школьнику становятся сразу понятны взаимоотношения в этом треугольнике.
Сценография художника Давида Боровского лаконична, если не сказать скупа – дощатые стены, две двери, ведущие в левую от зрителя кулису, стеклянная распашная дверь-окно в сад, за которым в ночной сцене будет лить, бесконечным потоком, настоящий дождь; дачная садовая мебель, стол, гнутые венские стулья, плетеное кресло-качалка, вот пожалуй и все, за что цепляется взгляд на сцене. Этот «нижний», наш земной мир мелких дрязг, ссор, хозяйственных проблем, вечной возни за наследство и других мелких проблем человеческого муравейника как будто бы цементирует основу бытия, над которой царит мудрая природа. Ее символизируют огромные стога сена, весь спектакль как бы «нависающие» над героями, которые их не замечают. И лишь в финале стога опустятся на уровень сцены, вбирая в свою плотную выверенную структуру этих хаотичных людишек. Финальная метафора, когда мир вечной природы, универсума, который в тысячи раз мудрее и древнее человека, «придавит» всех в этой усадьбе и наконец вернет жизнь ее обитателей в привычное русло, визуально безупречно красива и точна. Вечный цикл жизни – древнейшая, еще дохристианская концепция, становится здесь буквально осязаемой через фактуру этих стогов. Сено – это ведь трава, которая рождается каждую весну, чтобы к осени умереть, вернуться в небытие. Не зря доктор Астров в исполнении Игоря Черневича так страстно хочет возродить леса в своем уезде, каким-то шестым чувством ощущая важность этого природного круга жизни. Да и сам Астров у Черневича выглядит самым витальным среди персонажей, несмотря на свое пьянство и хандру. Черневич играет Астрова обаятельным чудаком средних лет, этаким большим ребенком, взрослым лишь снаружи.
Только этот доктор, с вечно уставшим испитым лицом и смешными усиками, способен рвать рубаху на груди, задушевно петь под гитару и пускаться в пляс от избытка чувств. Только Астров в этом царстве вечной маяты и неудовлетворенности, способен уловить молчаливо-телесные сигналы очаровательной Елены Андреевны в исполнении Елизаветы Боярской, и броситься в омут страсти, увлекая ее жарким поцелуем. Внезапно оказываясь трезвее всех, он понимает, что жизнь проходит, утекает, как песок сквозь пальцы. А ему так хочется жить, жизнь кипит в нем, несмотря ни на что, и прорывается наружу: неустанно сажать деревья и смотреть как они растут, шумят на ветру; лечить людей, возрождать их к жизни, больных и немощных, таскаясь в дрожках по всему уезду; любить, целовать и обнимать женщину, страстно им желаемую…Есть в этом Астрове какая-то щемящая непосредственность, так странно соседствующая с солидным возрастом актера, а значит, и его персонажа. Этот большой усатый ребенок как будто бы не смирился, и все еще с юношеским максимализмом хочет успеть получить «от жизни все», на что уже давно не надеются здешние обитатели. В этом смысле спектакль Додина явно не про профессора Серебрякова, не про Соню, не про самого Дядю Ваню даже. Их судьба как будто бы меньше всего занимает режиссера, про них здесь «и так все понятно», поэтому во многом их образы даже внешне очень архетипичны. Особенно Серебряков: седовласый, точнее даже белый как лунь, профессор в исполнении Игоря Иванова – в круглых очках, настоящих галошах и с брюзжащим старческим голосом.
Остальные же – это смирившиеся и смиренные обитатели усадьбы: и обедневший дворянин-приживал Телегин Олега Рязанцева, и кроткая и тихая, худая, как будто высохшая на ветру былинка, Соня Екатерины Тарасовой: искусно «некрасивая», одетая в рубаху и юбку в пол, а в первом действии еще и в платке, словно монашка. И блаженный в своей искренности и доброте Дядя Ваня Сергея Курышева, и даже холеная и спокойная в своей сытой скуке Елена Андреевна. У Курышева получается парадоксальный образ наивного «дурачка», кристальной души человека (отдаленно напоминающего князя Мышкина), способного всю свою жизнь положить на благо других, трудиться и не просить награды. И взбунтоваться лишь однажды, и то без ярости и злости, скорее, с отчаяния. Его бунт против Серебрякова как будто бы мелок и жалок, не сопоставим по масштабу с его личностью. И даже пистолет в его руке, из которого он стреляет в профессора, кажется маленьким, игрушечным. Додин как будто бы больше симпатизирует героям действующим, отчаянным, жаждущим жизни или как минимум готовым рискнуть: Астров упорно спрашивает у Елены Андреевны, когда и где они будут видеться, не принимая, что их свиданий не будет (может, потому, что Елена Андреевна совсем не вырывается из его объятий). Соня же и Дядя Ваня покорно принимают свою судьбу. Оба в финале смиренно садятся за работу. Дядя Ваня Курышева так мучительно медленно и нехотя натягивает нарукавники клерка и берет счеты, гроссбух, перо и чернила, принимаясь опять считать пуды постного масла и гречневой крупы, что смотреть на это почти физически больно. И как будто бы уже совсем ни к чему монолог Сони про небо в алмазах: через секунду стога опустятся на сцену и «придавят» всех смирившихся навсегда. И уже не верится, что они когда-нибудь отдохнут.