В конце июля в московском ДК Рассвет показали спектакль «Список Паперной» – он сделан в рамках питерского проекта «Новая Голландия: культурная урбанизация» и стал частью программы Фонда Потанина «Города. Музеи. Сцены».
«Поговорили. Просыпаясь подумал: но ведь Введенского нет. Но почему я так давно не встречался с Хармсом, позвоню ему, и вспомнил: его тоже нет. Тогда позвоню Олейникову, да ведь и его нет. Остался один Леня, и, окончательно проснувшись, вспомнил: и он погиб» – из воспоминаний Якова Друскина (1902–1980 г.г.) — философа и литературоведа, близкого к кругу обэриутов.
Константин Учитель, режиссер спектакля «Список Паперной» собирает нас (зрителей и артистов) за общим столом.
Здесь следующие два часа будут звучать песни, которые пели обэриуты — Хармс, Введенский, Олейников, Заболоцкий, и среди них — писательница и переводчица Эстер Паперная, сохранившая эти песни в своей памяти, передавшая их нам — в виде магнитофонной записи.
Не так давно в Санкт-Петербурге, в квартире, где жил Александр Введенский, открылся музей ОБЭРИУ, место памяти уникального и очень краткого отрезка художественной жизни России. Константин Учитель создал, в сущности, время памяти — два часа совместного пребывания на пиру обреченных. Всем понятно, чем закончится этот праздник, эта упоительная игра, это радость совместности: понятно всем, но именно здесь и спрятан эстетический и человеческий парадокс спектакля — он светлый. Он соткан из какой-то легкой, тонкой материи, которая отражает и множит свет. Свет рождается в одиноком голосе, начинающем звучать на другом конце стола, умножается, подхваченный многоголосием тут и там, отражается в изменившемся лице случайного человека напротив, заполняет пространство по мере того, как вольное, чистое пение, свободно плывет, преодолевая границы культур, языков, сменяющихся столетий.
Русская народная песня свободно перетекает в шотландскую, в одном пространстве встречается Бах и «Маруся отравилась», финская свадебная и немецкая студенческая, потешные сценки и пародии, молитвы, и горький «Гимн еде», написанный Паперной в Карлаге. В чудом сохраненной и ныне окликнутой жизни, которую с азартом и нежностью воссоздают артисты в этом спектакле — призвук судьбы, не позволяющий среди песен и шуток забыться, или потерять из виду значение этого собрания.
/Даниил Хармс, услышав шаги, падает на пол и прислушивается/.
Спектакль «Список Паперной» — живое пространство нематериальной памяти. Его документальная основа — аудиозапись, сделанная литературоведом Анатолием Александровым в 1984 году — 28 песен, спетых 83-летней Паперной, пережившей 10-летнее заключение, гибель друзей, шагнувшей — одной из немногих — в новую эпоху. Это акустический слепок репертуара, звучавшего в 1920–1930-е годы в неформальном кругу сотрудников Детского отдела Госиздата (Детгиза) или, как они звали себя сами — «чинарей». В воспоминаниях Евгения Шварца есть такая сцена: «Однажды Хармс и Паперная, стоя на просторной, словно холл, площадке пятого этажа, пели какую-то песенку, кажется, немецкую. Выяснилось, что оба они ее знают, и, обрадованные, они, наклонившись друг к другу, негромко, но музыкально спевались. Боже, как поглядел на них Чевычелов, как обошел их, словно зачумленных. Петь в учреждении! И вот, придя к власти, он постепенно завел у себя тишину и порядок». Спектакль, построенный на песенном репертуаре обэриутов, обращен к той части их жизни, что противостояла испуганной тишине и навязанному порядку.
/Эстер Паперная никогда не повторяет анекдота, за который ее арестовали/.
Режиссер отказывается от биографической имитации: актеры (Анна Вишнякова, Катя Минина, Анна Нечаева, Ольга Павлович, Ксения Плюснина, Наталия Учитель, Женя Анисимов, Иван Вальберг, Иван Капорин, Дмитрий Крестьянкин, Леня Нечаев, Борис Павлович, Никита Хорольский, Константин Учитель) не играют конкретных исторических лиц — художественный принцип, лежащий в основе действия можно назвать чувственной археологией: двухактный концерт с трагической развязкой — сыгран сочувственным хором. Нет в нем и попытки воссоздать атмосферу, реконструировать столь привлекательную для театра артистическую эксцентрику этих собраний. Это акт коллективного «припоминания», восстановления утраченных связей, в котором музыка становится главным проводником. Драматургия спектакля с вкраплениями документальных материалов, воспоминаний, сначала короткими штрихами знакомит зрителей с героями повествования, а затем, постепенно, превращается в скорбный мартиролог цепочки исчезновений. Спектакль, обращенный ко времени, когда «стилистические разногласия», стоили жизни — поет и молчит о радости вопреки, о красоте как универсальном языке, о преодолении забвения.
/Николай Заболоцкий после шести лет ГУЛАГа в ссылке переводит «Слово о полку Игореве»/.
Форма общего застолья, найденная Учителем — очень точный пространственный образ жизненного уклада обэриутов 1930-х годов. По мере того как советский социальный проект вытеснял их из официальной культуры, территория их творческой свободы физически сжималась до размеров обеденного стола. Публичной площадкой оставался Детгиз: еще в 1928 году Самуил Маршак привлек Хармса и Введенского к работе в журнале «Ёж», и детская литература стала для них единственным способом печататься и выживать. Одним из центров внутренней, философской и художественной жизни оказались домашние собрания — прежде всего у Леонида Липавского, задокументированные им в «Разговорах». В условиях тотального идеологического контроля и наступающего террора — стол стал для них своего рода суверенной территорией, своеобразным государством в государстве. Документальность «Списка Паперной» — не в воссоздании исторической фактуры, а в обращении к способу духовного выживания обэриутов.
/Яков Друскин в блокадном Ленинграде собирает в чемодан сочинения Хармса и перевозит на детских санках/.
Спектакль этот дарит ощущение прорехи в линейном течении времени. С первых минут, когда начинает звучать народный запев, когда полноводно заполняет собой пространство — невозможно отмахнуться от мысли, что ничто не исчезает бесследно, что вся история культуры — непрерывная цепочка рукопожатий, сохраненных устной традицией мелодий, «спасенных чемоданов», зачем-то записанных кассет, зачем-то собранного застолья. У Якова Друскина в книге «Сон и явь» встречается описание этого прошедшего длящегося времени: «Будущего не было. Настоящее втянуло в себя прошлое, само же стало бесперспективным. У меня появился интерес к прошлому в настоящем. Я почувствовал реальность прошлого в настоящем; оно не было, а есть в настоящем».
Сдержанность выразительных средств освобождает восприятие и приглашает к вглядыванию — в лица актеров, в их живые реакции, способ держаться между песнями, в лица сидящих вокруг людей. Букет цветов размером с мизинец, перевязанный веревочкой; хлеб, вода и вино, всего одна перемена в пространстве, когда приглушается свет, и праздничное застолье превращается в тризну (оформление спектакля – Ольга Павлович).
/Арестованный в Харькове Введенский складывает 12 раз тетрадный листок и выбрасывает его на перрон. Кто-то подбирает бесхозную записку и относит по указанному адресу/.
Искусство обэриутов, еще при жизни авторов обреченное на забвение — было спасено и сохранено благодаря череде личных подвигов— в отдельных случаях — цепочке случайностей. Люди, сто лет назад, ощутившие «сдвинутость мира», нарушение связей, нашедшие способ создать из этого «сдвига» совершенно новое искусство — были реабилитированы в 50-60-е, напечатаны в 80-е, и справедливо возвращены в историю русской культуры. Спектакль «Список Паперной» окликает их из сегодняшнего заболевшего, сдвинутого мира — или никогда в полной мере не оправившегося.