rus/eng

Жизнь человеческого брюха

Следуя заветам К.С. Станиславского, несколько актерских поколений в России с переменным успехом овладевали многотрудной школой переживания, противопоставляя ее бездушному ремеслу и безжизненной школе представления. В спектакле Константина Богомолова «Гаргантюа и Пантагрюэль» в Театре Наций применительно к актерской игре следует говорить об искусстве не переживании, а скорее переваривания всего и вся.

Подобно постмодернисту и пьяному философу Рабле, бессовестно переварившему и спародировавшему десятки средневековых романов и схоластических фолиантов, Богомолов создает свой собственный текст, написанный поверх замечательного перевода Николая Любимова. Пересказывая своими словами историю двух неправдоподобных великанов, великорослый актер Сергей Епишев прикидывается Франсуа Рабле, который, в свою очередь, прикидывается Алькофрибасом Назье, который, в свою очередь, переоделся великим слепцом Гомером Ивановичем и, оправдываясь своей слепотой, спотыкается теперь то об углы мебели, то об русские имена-отчества, искусно вплетенные в поток этого несуразного во всех отношениях повествования. Сам режиссер в предпремьерных интервью упирал на родство своего спектакля с русскими обэриутами, но с тем же успехом он мог сослаться и на английские нонсенсы Льюиса Кэролла. Впрочем, если проявить известное занудство и вгрызться глубже в ткань этого представления, то обнаружишь там следы практически всех эпох — античности в лице Гомера, средневековья и Ренессанса (собственно текст Рабле), барокко (музыка Перселла и Генделя, элегии Джона Донна), XIX век с беглыми отсылками к Тургеневу и Дебюсси, а также народная смеховая культура XX-XXI века, обширно представленная столь любимыми для Богомолова пародиями на эстрадные шлягеры.

Фотография: Сергей Петров

Фотография: Сергей Петров / www.theatreofnations.ru/

Пожалуй, главным сегодняшним достижением Богомолова стало создание именно этой мощной пищеварительной системы, способной без ущерба для спектакля смолоть хоть Марка Бернеса с «Темной ночью», хоть колокола собора Парижской Богоматери. Если в прошлых работах Богомолова исполнение любого шлягера влекло автоматическую остановку действия, то в «Гаргантюа и Пантагрюэле» все эти выступления «хора дома престарелых великанов» можно оторвать от спектакля разве что с мясом.

Художник Лариса Ломакина выстроила на сцене павильон, окрашенный в густой мясисто-красный цвет, и при желании можно себе нафантазировать, что перед нами утроба мифического великана, в закоулках которой и находятся все участники этого не слишком жизнерадостного представления. Совершая мучительно-медленное путешествие по кишечному тракту исполина, они движутся к сами знаете какому выходу, но поскольку долгая дорога в жопу должна всяким человеком преодолеваться с определенным комфортом, то исполнители спектакля за время пути успели прибарахлиться кое-какой мебелишкой: посередке диванчик водрузили, а Гомеру Иванычу подогнали добротный стол с кремовым абажуром.

Между фразой слепого рассказчика о рождении Пантагрюэля из уха матери и финальной эпитафией «Все великаны умерли» уложится педантичное описание всех важных физиологических процессов, присущих человеческому телу. Начнется гимном чревоугодию и перечислением всех съеденных на завтрак баранов и коров, а продолжится жизнерадостной песней Какашки (эта важная роль поручена артисту Павлу Чинареву), впервые увидевшей божий свет. «Как мы какали в молодости!» — мечтательно скажет потом Пантагрюэль. Панегирик в честь гульфика будет дополнен арией Casta Diva в исполнении вагины одной из участниц спектакля. Не будет, разумеется, забыт и процесс подтирания задницы, досконально исследованный гуманистом Франсуа Рабле.

Фотография: Сергей Петров / http://theatreofnations.ru

Фотография: Сергей Петров / www.theatreofnations.ru

Второй акт спектакля будет вовсе не раблезианским, если под этим понимать преувеличенную витальность и жизнерадостность. Панург (Сергей Чонишвили) и Пантагрюэль (Виктор Вержбицкий) окончательно оседлают диван и начнут стремительно стареть. «Пришла Тоска», — говорит рассказчик, и Роза Хайруллина, которой поручена роль Тоски, выходит из-за кулис и направляется прямиком к дивану. Путешествие друзей к Оракулу Божественной бутылки сквозь диковинные острова, которые попадутся им на пути, становится для режиссера метафорой последнего путешествия человеческого тела на пути к смерти, а знаменитое финальное «Тринк!» в этом контексте, наверное, правильнее истолковать не как раздолбайский призыв напиться и забыть о всех жизненных горестях, а как звук разбившейся склянки и разбившейся жизни.

Следя за тем, как ведут себя актеры в новом спектакле Богомолова, понимаешь, что работа в польском театре не прошла для режиссера бесследно. Идя вслед за режиссером-мыслителем Кристианом Люпой (нечто похожее происходит и в спектаклях Кшиштофа Варликовского), Богомолов почти точь в точь пытается воспроизвести этот максимально свободный способ существования актеров. В грандиозном спектакле Люпы «Фабрика 2» его актеры играли в первую очередь самих себя и лишь потом, давая волю собственному воображению, пытались в присутствии зрителя шаг за шагом придумать новую версию «Фабрики» Энди Уорхолла. Богомолов с таким же успехом мог бы назвать свой спектакль «Гаргантюа и Пантагрюэль-2». Плевать ему на Пантагрюэля с Панургом и на Гомера с Какашкой вместе взятых. А для чего ему Роза Хайруллина? Неужто для того, чтобы выучить сложную роль Тоски, состоящую из четырех слов («Пришла Тоска — ушла Тоска»), и с выражением прочитать стишок «Ночевала тучка золотая»? Нет, конечно. Все, что от нее требуется в спектакле — это посидеть на диване и походить туда-сюда по сцене. Принять, так сказать, участие в коллективном процессе переваривания истории о великих и ужасных великанах, которые, впрочем, все равно умерли.

Комментарии: