Титры из подполья


Спектакль «1968. Новый мир» Дмитрия Волкострелова на Таганке начинается с детально воссозданных зарисовок милой шестидесятнической повседневности: девушки неспешно варят суп, наносят на ресницы сухую тушь, печатают на машинке, ребята учат гитарные переборы и разбирают шахматные партии. Костюмы, говорят, создавали по выкройкам из журналов того времени. Деревянная стена-занавес оставляет актерам только узкую полоску авансцены для игры, копируя боковые стены зрительного зала и отсылая к истории Таганки, зародившейся именно тогда (художники Ксения Перетрухина и Леша Лобанов). На несколько минут, пока длится сцена, впадаешь в иллюзию, что спектакль будет о времени, о 60-х, о людях той эпохи, эпохи, как нам кажется, расцвета. Вспоминается «Звук тишины» Алвиса Херманиса, и зритель потихоньку начинает погружаться в нирвану предощущения театральной «Оттепели».

Впечатление это скоро рассеивается. Одиночные этюды служат прологом-обманкой к спектаклю «с эпилогом»: псевдоизображение в документальном стиле предваряет исследование псевдодументального стиля в изображении.

Герой этого спектакля — язык художественных и публицистических текстов 60-х. Дискурс, бывший фоном происходящих событий, существовавший одновременно с Прагой и танками, с Парижем и студенческой революцией, с Таганкой и ее внутренним сопротивлением. И этот дискурс никак не отражает эту реальность, внушая и симулируя, что «ничего не происходит» — таков и титр к первой части. Возникающий в спектакле как иронический комментарий к длящемуся отсутствию развития сценического действия, этот титр служит блестящим примером косвенного речевого акта: описательное по форме, высказывание носит прескриптивный характер, закладывая ориентацию на отсутствие реального действия в мире персонажей, на соответствие системе. Вот и во второй сцене спектакля в видеопроекции фильма Михаила Калика «Любить» герой говорит, что «человек должен жить так, как будто кругом ничего не меняется».

В девятой части, наступающей сразу за первой, вымышленные и невымышленные герои фильма Калика «говорят о любви». «Ты мокрый и чокнутый. — А ты? — Нормальная, серая»; «Это наша земля. — Круглая. — А я всю жизнь только в Москве. … Подснежники действительно растут под снегом?»; «Ты меня не любишь, а целуешь. Зачем, непонятно. — Что за детский вопрос? Приятно. А что, нельзя целоваться? — Ну если приятно, Игорь, господи, конечно можно!». Эти диалоги, снятые в фильме с любовью и обаянием свободы и искренности под музыку Таривердиева, пугают в спектакле своей бессмысленностью и искусственностью. Транслируемые ответы реальных прохожих на вопрос «Что такое любовь?» вызывают, с одной стороны, добрый смех («Про любовь? А что я могу сказать про любовь? Я служу в советской армии»), с другой — ужас перед клишированностью речи и явным желанием сказать так, как надо («Да, любовь — это действительно прекрасное чувство, достойное советского человека», «Любовь — это такое очень возвышенное чувство, которое, может быть, стоит сразу после патриотизма»). Действительно эти люди так думают или говорят только на микрофон?

В шестой (по порядку — третьей), самой протяженной части спектакля артисты произносят отдельные фрагменты из текстов «Нового мира» за 1968 год. Публицистика, литература, социология. В конце спектакля прогонят список цитируемых материалов. Он огромен, но все они сливаются в одну вязкую массу, от перемены мест слагаемых в которой ничего не поменяется, и можно соединять начало одного куска с концом другого, — стиль будет тот же. Скоро бросаешь попытки вслушаться в смысл чеканных фраз, впадая в транс от этого крошева слов. В этом журнале печатались — мы знаем — настоящие жемчужины, но многие ли улавливали их за подобным информационным шумом?

И тем не менее, в этом мире есть двойное дно. Открыто звучит только марксистко-ленинский дискурс, но между этих строк зрители читают высвечивающиеся на стене-занавесе титры. Героиня нигде не была, кроме Москвы — а в титрах ее слова дублируются на разных языках мира. Со сцены читают кондовые советские стихи — а там пускаются слова песен The Beatles, The Doors, The Rolling Stones. Титры восполняют словом то пространство, которое ограждено возведенной (не самими ли людьми?) стеной-занавесом. Кто-то их не видит, сидя к ним спиной, но кто-то робко бросает взгляд вверх, стремясь найти что-то другое, новый мир. «Сейчас звучит песня, — объявляет титр, — Но она звучит так тихо, что мы ее не слышим». Именно к этим титрам приковывается внимание, и музыка эта звучит, только «про себя». Звучит из подполья.

Мерное зачитывание благонадежных текстов в конце спектакля неожиданно взрывается речью пятерых диссидентов, вышедших на Красную площадь против введения в Чехословакию советских войск с плакатом «За нашу и вашу свободу». Их речь — именно что свободная. Живая, вдумчивая, красивая речь. Артисты в этой сцене стоят в проходе партера, проговаривая тексты, транслируемые в титрах, «в нос», превращая их в некий гул, который сложно разобрать. Последние слова протестующих на скорости проносятся в титрах, накатывая друг на друга так, что не все успеваешь прочитать. А между тем именно в эти слова вчитываешься и запоминаешь, несмотря ни на какие уловки словесного зомбирования, ни на какое забалтывание.

Основная часть спектакля заканчивается сценой (часть, конечно же, шестьдесят восьмая), в которой «делают производственную гимнастику». Под бравурные инструкции диктора «Прогнитесь! Прогнитесь!» молодые артисты театра на Таганке в растерянности и безразличии стоят на просцениуме. Псевдоописательная ремарка больше не способна сконструировать действительность. Дела не равны дискурсу.

Венчает спектакль эпилог, показ которого голосованием выбирают зрители. Джорджо Мородер рассказывает о своем пути в музыке, о том, что ему никто не говорил, как нужно, и именно поэтому и получилось создать что-то новое. Вовсю звучит его музыка, титры транслирует перевод его слов на русский. Действие вновь становится целостным. Музыка не исчезает даже во время показа немого киноплаката Фроманже и Годара. И сквозь выбоины сучков деревянного занавеса пробивается звездный свет. Скоро этот занавес рухнет, и станет возможна новая целостность, когда не обязательно будет разделять слова и дела, вкладывать главный смысл в подтекст и скрывать его за тоннами фраз, когда можно будет читать иностранных авторов не исподтишка, когда не нужно будет «обозначать», что делаешь производственную гимнастику. И хоть бы это состояние не было всего лишь небольшим прологом к очередному тягучему периоду «нового мира».

 «Красный: фильм-плакат № 1968», Жерар Фроманже и Жан-Люк Годар

Комментарии
Предыдущая статья
Жизнь человеческого брюха 17.05.2014
Следующая статья
Краснодар Блок Метерлинк 17.05.2014
материалы по теме
Новости
Премьеру Дмитрия Волкострелова покажут онлайн
28 марта пройдет трансляция спектакля Дмитрия Волкострелова «Русская классика», которую режиссер ставит в петербургском «Приюте комедианта». Спектакль покажут бесплатно в рамках онлайн-фестиваля #безантракта.