Елена Алдашева о том, как Иван Комаров в “Современнике” через Шпаликова разбирался с “советской свалкой”

На фото - репетиция показа эскиза "Девочка Надя, чего тебе надо?". Фото из соцсетей "Современника"

В январе на Другой сцене «Современника» показали эскизную работу Ивана Комарова по шпаликовскому сценарию «Девочка Надя, чего тебе надо?». Этот показ наступил сразу на несколько моих любимых мозолей — и, кажется, как ни один «полноценный» спектакль до сего дня, показал, что несколько лет разницы в возрасте могут стать поколенческим водоразделом, если в них вмещается распад страны. Я продолжаю об этом думать и уточнять нюансы — сейчас решила всё-таки «поставить точку и сдать тетрадку», наконец. Но блиц в итоге обернулся лонгридом…

Я — и, судя даже по театральным интерпретациям, многие мои ровесники — убеждена, что Шпаликов — это про боль и неприкаянность, про убийственную раздвоенность человека, разом выпадающего из времени и неспособного от него отделиться. Поэтому, когда в «Современнике» люди чуть младше меня внезапно сочли шпаликовский текст поводом для острого высказывания об идеологии (как догме и как ширме) и фанатичности, застящей глаза, возникло ощущение «юности-возмездия» — и смешанное чувство от соединения талантливо выраженной, актуальной и важной мысли с материалом, который не согласен играть навязанную роль и свидетельствовать против самого себя. И мне в разном смысле, но, кажется, в равной мере не дают покоя обе составляющие.

Режиссёр Иван Комаров — ученик нового худрука «Современника» Виктора Рыжакова, но придумали, начали репетировать «Девочку Надю» и даже назначили дату в рамках идущего второй сезон проекта «Поиск» задолго до смерти Галины Волчек. Однако в чём-то эскиз вдруг оказался созвучен её спектаклям — тем, что, как «Эшелон» и «Крутой маршрут», заставляли, ужаснувшись, сглотнуть и замолчать.

На сцене — ступени широких трибун, загромождённые будто бы хаотично сваленными стульями. Когда на сцене загорится свет, в этой тесноте обнаружатся и другие предметы — столы, диван, телевизор, шкаф. (Шкаф из подбора относится к спектаклю про Гражданскую войну — год назад вышедшей постановке Айдара Заббарова «Соловьёв и Ларионов». Эту скобку можно было бы счесть вчитыванием смыслов и пустяками, если бы сам эскиз «Девочки Нади» не был соткан из таких «пустяков» и «вчитывания» как осознанного приёма). Выше нагромождения на условной арьерсцене — экран, пока с титром-названием. А на авансцене, в центре — лицом к зрителям та самая «девочка Надя» сидит ещё на одном стуле. То улыбается широкой улыбкой образцово-счастливых героинь советского кино, то задумывается, почти тревожно всматривается и вслушивается. Уже в «затакте» контекстов очень много — и все они как будто не очень «шпаликовские». То ли ещё будет, когда в зале погаснет свет.

Сочинения Шпаликова — это «оттепель» и «застой», и по тому, с каким из двух слов их соотнесёт собеседник, можно многое о нём понять. «Девочка Надя…», предсмертный шпаликовский сценарий, — попытка перемотать и осмыслить напластования времён, характеров, образов мысли, формировавшихся на протяжении полувека советского «нового мира». Иван Комаров, не «рождённый в СССР», смотрит на эту Атлантиду как на монолит: разнокалиберные стулья — свалка истории, убивающая девочку Надю, — не подлежит разбору на археологические слои. Идея, по-моему, радикальная: смешать, как карты в колоде, героев и темы, кинотипажи и средства выразительности от двадцатых до восьмидесятых и вытаскивать как бы наугад — потому что всё едино. И хотя эта мысль о существовании некоего «советского вообще» мне, мягко говоря, не близка, в данном случае она работает — правда, не как способ проанализировать «кто мы и откуда», а как подсказка на пути к пониманию, где мы сейчас.

Участникам эскиза в «советском» тексте Шпаликова было неудобно — и, хотя «Поиск» создавался для работы «на преодоление», в этом случае дискомфорт подсказал идею развернуться на 180 градусов. В итоге сам текст претерпел такие метаморфозы, что смыслы поменялись на противоположные. У Шпаликова в сценарии, как и всегда, «человеческий фактор» — главное. Кандидат в депутаты, молодая рабочая Надя в стремлении превратить бездуховный мир выхолощенных идей в социализм с человеческим лицом пытается насильно осчастливить тех, кто рядом. (Трагическая кульминация действия — самоубийство тунеядца и пьяницы Лёши, который предпочёл прыжок с балкона принудительному лечению по Надиной инициативе). При этом она настаивает, что нельзя быть «добрым для всех», «удобным», тем, кто «всем нравится»: есть мораль, которая выше личности. Но у Шпаликова Надя постоянно оговаривается: я сказала женщине, что её сына, которого посадили за изнасилование, расстрелять мало, но где-то ей даже сочувствую. Именно от этого внутреннего диссонанса Надя выгорает: ей больно не только от пустоты, но и от сомнений, в конце концов, оттого, что она сама не одномерна. Однако Иван Комаров и «современниковцы» права на сомнения Наде не оставляют — потому и случайная гибель героини в спектакле станет осознанным самоубийством, повторением Лёшиного жеста. И в тексте у Нади не останется не только никаких «но»: один из ключевых монологов, который она произносит на импровизированных поминках, обращаясь к Лёшиным собутыльникам, переписан радикально. У Шпаликова: «Ребята, вот все вы, я, мы… Есть какая-то идея, ради чего стоит жить? Хорошо, пускай не ради идеи. А тогда — для чего? Потеряли мы что-то все!». В спектакле: «Ради чего вы все живёте? Ради идеи? Хорошо, пускай ради идеи. А ради какой идеи? А если не ради идеи, то для чего?». И, в принципе, вся оптика этой «Девочки Нади…», включая эстетическую составляющую, основана на взгляде извне. Шпаликов пишет о себе хотя бы в том плане, что является частью этой действительности; создатели спектакля напоминают ими же придуманную — не «шпаликовскую» — непримиримую Надю, которая смотрит на других со стороны и свысока: новое поколение, по меньшей мере, не в восторге от того, что вынуждено зваться пост-советским — то есть соотноситься с чуждым и незнакомым. (Подумать только — в самом деле незнакомым; настолько, что об СССР говорят уже как о какой-нибудь Бразилии. Хотя и не как о Древнем Риме).

В странный «советский паноптикум» вместились разные герои, каждый из которых сыгран со впечатляющей, в лучшем смысле «современниковской» психологической подробностью. При этом каждый — удивительной чистоты стилизация, попадание в типаж. Причём типажи эти «сняты» явно с героев советских кинолент, но существование актёров — именно театральное. Надин начальник — «пожилой рабочий» или по-отечески добрый старый партиец, положительный персонаж из сталинских фильмов, «очеловечившийся» и проживший в таком виде чуть ли не всю «оттепель», — Рашид Незаметдинов. Добрый и понимающий, спокойный и правильный Надин муж — хороший советский человек, второстепенный герой условных шестидесятых — Евгений Павлов. Пропойца Лёша — комедийный персонаж из семидесятых, громкий и сокрушительный — Дмитрий Смолев. Соседка Лёши — надломленная одинокая женщина с сухими глазами из «застойных» семидесятых — Янина Романова. Парень Славка, он же повествователь, произносящий ремарки, — лирический и традиционно главный молодой герой времён слома «оттепели» — Семён Шомин. Почти подросток Лиза — шпана и провокатор, самое жуткое кинодетище восьмидесятых и конца советской эры — Татьяна Лялина. И, конечно, «идейная» заглавная героиня — непримиримая до слепоты и бесчувствия, жёсткая, как валькирии Гражданской войны (похожие бывали в сценариях первой жены Шпаликова Наталии Рязанцевой), — Марина Лебедева. Две главные героини здесь — воплощённое актёрское бесстрашие (они-то, молодые артистки, точно понимают, в какие игры играют), причём у Нади, конечно, есть внутреннее движение — от той самой слишком открытой улыбки через истерику, злобу и ненависть — к слабости, внутренней раздавленности, но зато к предпочтению «живого человека», а не твердокаменной идеи. И, конечно, к смерти, которая не столько читается в действии, сколько угадывается: всю «утварь» вынесли на авансцену, трибуны — пусты. Свалка «советской» рухляди — по сюжету буквально свалка — сгорит вместе с Надей.

Освобождение: в полутьме с колосников течёт вода, Надя зажигает спичку, протягивает руку под струи. По сюжету — струи бензина, но это не самое важное. Важно, что дальше под трёхминутную песню «Я люблю тебя, жизнь» на экране будет идти монтаж невыносимо страшного: казней разных лет, терактов, включая 11 сентября, кровавых военных операций… Смотришь, как князь Мышкин: очень хочется отвернуться — а невозможно. И «месседж» спектакля превращается в отчётливый вопль: вот что делают люди «за идею», вот что творят идеологии.

Происходящее в «Девочке Наде» много чего напоминает: как будто вспомнили всё, что выпадало из «советской свалки» и больно ударяло или просто оказывалось на виду, навязчиво мозоля глаза, — будь то «вампиловский» венок, который Лиза преподнесёт Наде, или песня «Снег кружится…», исполненная всем ансамблем актёров в капустнически-нелепом стиле. Но больше всего напоминает то, что было на этой самой, буквально на этой сцене — спектакль Кирилла Серебренникова «Голая пионерка». Надя даже и в воздух поднимется полетать во сне, почти как Маша Мухина. Сегодня та же, в общем, ключевая мысль, но высказанная новым поколением, притом в новых реалиях, звучит даже страшнее. Тем более что тут есть ещё пять «документальных» актёрских высказываний от первого — собственного — лица. Для Ивана Комарова это обычное дело, для «современниковцев» — абсолютная новость, поэтому свои короткие монологи они произносят не похожим ни на какой «документальный театр» образом и с какой-то обаятельной неловкостью. Монологи — ответы на вопрос, «что значит для меня Советский Союз». Артист старшего поколения Рашид Незаметдинов говорит, что с этим просто по факту связана большая часть жизни, артисты среднего поколения, ходившие в СССР в школу, — Евгений Павлов и Янина Романова — рассуждают о своём взгляде на мир и об отношении к идее как категории, а двадцатипятилетние Семён Шомин и Татьяна Лялина твёрдо говорят о репрессиях и кровавых ошибках длиной в 70 лет. Именно в такой последовательности.

«…и что такое, товарищи, идея?» — спрашивал Остап Бендер. Холодно и страшно от этой «Девочки Нади» — как, кстати, и было нередко от лучших спектаклей «Современника». И, хотя мне в самом деле кажется, что от Шпаликова-автора этот эскиз скорее далеко, чем близко, его внутренняя задача представляется и важной, и реализованной. А она формулируется в том числе в таком вопросе: что убило Шпаликова?

Комментарии
Предыдущая статья
В Берлине пройдет фестиваль Новой драмы 01.03.2020
Следующая статья
OperaHD проведет прямую трансляцию оперы «Манон» 01.03.2020
материалы по теме
Блиц
Елена Алдашева про последний показ «Свифта» Евгения Писарева
Пока театральная Москва продолжает обсуждать одну из самых громких и, бесспорно, важных премьер конца сезона — «Кабаре», поставленное Евгением Писаревым в Театре Наций, — сравнительно тихо завершил жизнь другой писаревский спектакль — «Дом, который построил Свифт» в Театре имени Пушкина….
Блиц
Жанна Зарецкая про то, почему «Тристрам Шенди» Павловича стал спасением для актеров и зрителей
С первого показа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» народно-театральная молва наделила «титулом» легенды. Хотя все, кто хоть отдаленно знаком с этим девятитомным произведением английской литературы XVIII века, абсолютно точно уверены, что поставить его невозможно. Сходив, наконец, в Театр им….