Рифмы к слову “умирал”

Фото © Яна Овчинникова

На Другой сцене «Современника» вышла премьера по новому роману Евгения Водолазкина. Как считает корреспондент ТЕАТРА., спектакль получился не столько об истории страны или человеческой судьбе, сколько о театре как механизме исследования и того, и другого.

Театр, как известно, феникс: много раз повторяя, проживая те же слова и мизансцены, он изменчив и никогда не бывает равен сам себе. Айдар Заббаров, выбирая для постановки на Другой сцене «Современника» роман Евгения Водолазкина «Соловьев и Ларионов», где заглавные герои – белый генерал со странной судьбой и молодой историк, изучающий его жизнь, во многом опирается именно на этот феномен вечного повторения неповторимого.
Размышление получается не столько об истории страны или человеческой судьбе, сколько о театре как механизме исследования того и другого. Отсюда – тягучесть, порой даже вязкость действия на сцене: решив, что «все прочее – литература», режиссер пытается привести упрямящийся материал совсем к другому знаменателю и, увы, иногда это превращается в «неточный перевод» – меняются не только акценты, но и смыслы, а сама история, спрямляясь, обретает принципиально чуждую первоисточнику мелодраматичность.
Неизвестность дебютного романа Водолазкина театру на руку – псевдодетективная история о потерянной рукописи, приключения с перемещениями в пространстве, тайнами, воспоминаниями и движением к чему-то скрытому от нашего взора, цепляет внимание зрителя на сюжетном уровне. Саспенса в этой истории, пожалуй, нет, но есть ощущение, что все главное впереди. Несмотря на выразительный финал, в котором одна из загадок точно будет разгадана, ожидание «главного впереди» будет обмануто – и в этом смысле зритель окажется в положении историка Соловьева (который для режиссера, безусловно, главный герой спектакля).
Ключевое в этом спектакле понятие – обратимость. Обращение вспять и взаимообращение – людей, эпох, времен. Судьбы здесь не пересекаются, но сосуществуют в едином пространстве, взаимопроникая – время многослойно. Поэтому по сплошному ковру из шинелей проходят солдаты Гражданской войны, сталкиваются с людьми из девяностых годов и превращаются в них: солдаты белой армии остановятся на перекур, чтобы стать сокурсниками Соловьева – а потом какими-то людьми с платформы «715-й километр», провинциального хронотопа и отправной точки соловьевской биографии, уносящими гроб матери будущего историка.
В этом чистилище, монохромном мире вечной мерзлоты, все бесконечно удваивается и зеркалится: пролог и эпилог, белый и красный генерал, солдаты двух армий и футболисты на сборах в Крыму, две влюбленности Соловьева – и даже балкон современниковской Другой сцены. Она, кажется, никогда еще не была обжита во всей своей многоуровневости и трехмерности до такой степени: герои движутся вверх и вниз, вдоль и поперек, наискосок и по диагонали, перелезая через вокзальную стенку из стеклоблоков, оттеняясь силуэтами за ее непрозрачностью, выхватываясь светом в разных точках двух «мостов» и ныряя в черноту… Тьма и свет – это жизнь и смерть, буквы на бумаге: Соловьев и Ларионов – две стороны одного листа, выявляющие друг друга. И дело не только во временах, но и во взаимозависимости смерти и жизни, в их неразмыкаемости, о которой – и роман Водолазкина, и спектакль Заббарова. «Генерал! Я взял вас для рифмы к слову / “умирал“» (Бродский).
Соловьев Шамиля Хаматова исповедует убеждение, что дважды войти в одну реку нельзя и ничто не повторяется. В сущности, он прав – генерал Ларионов Максима Разуваева на такое замечание ответит, что главное – не утонуть. И наряду с метелью, родом из булгаковского «Бега», возникнет видеозанавес страшных морских глубин: Соловьев мечтает о море, но не умеет плавать и боится утонуть до темноты в глазах. А «река времен» не останавливает движения, и генерал с будущим исследователем его судьбы несколько раз столкнутся, переглянутся сквозь ее толщу.
Бесконечная цепочка рифм внутри спектакля иногда размыкается и вовне, хотя сам по себе он очень герметичен. Вспомнится не только «Бег», который здесь «в дано», а вдобавок и прошлое в спектакле – как хлудовский вечный и незримый спутник-вестовой, – впроброс намечены аллюзии с сегодняшним днем – не только в словах про вечный ремонт ялтинской Аутской улицы и новую брусчатку, но и в речи хриплоголосого красного генерала Жлобы (Семен Шомин): «Говорят, что удержаться здесь надолго невозможно, невозможно никому. Но мы сможем. Да здравствует советская власть! Да здравствует советская власть в Крыму!». Вспомнится схожий по структуре и аналогичный по временам действия многосерийный фильм Кирилла Серебренникова «Дневник убийцы» – тем более, что оба исполнителя заглавных ролей и еще одна участница спектакля, Ульяна Лаптева (один из ее выходов, самый острохарактерный, принимается зрителями как яркий бенефисный номер), играли на этой самой сцене пятнадцать лет назад в серебренниковской «Голой пионерке».
Колеса поездов стучат, увозя на север и на юг, а «посередине мира» – «нормальная станция», где красивое кладбище и родное пепелище. Генерал Ларионов мерит всю жизнь своим детством. Соловьев последовательно вымарывает его из себя: смешное и горькое, нелепое и трогательное, оно устраняется им, как южнорусский говор (Шамиль Хаматов играет этот быстрый акцент, вставляя печальные фрагменты совсем другой, правильной речи). И отдаляясь от 715-го километра во времени и пространстве, он теряет воспоминания о событиях, изображениях и звуках, как убитый десятилетия назад, – а заодно, как тот, утрачивает «чувство юмора». Отдаляется от девочки Лизы, тоже по фамилии Ларионова (и тут одна из интриг сюжета), которая в исполнении Татьяны Лялиной становится не только частью забавно-трогательного мира детства, но и трагической фигурой, стоически переносящей обреченность на одиночество. «“Конечно, я / приеду“. Не приеду никогда. / В России расстаются навсегда», – как писал в те самые девяностые Борис Рыжий.
Самое важное и в негромком Ларионове, и в пошагово затихающем Соловьеве – обретаемое умение всматриваться в незримую точку за горизонтом. Без надежды и ожидания. Постепенное осознание, что если двигаться вперед, то рано или поздно вернешься назад – возможно, к самому себе. И потому театр как игра и реминисценция (режиссер скрупулезно оставил в инсценировке, кажется, все упоминания театра), как иллюзия и спасение – основа этой истории. Возможность повторить и не повториться, стать глубже и объемнее вопреки нескончаемому «покоренью Крыма».

Комментарии
Предыдущая статья
Сценарий фильма «Чёрная кошка, белый кот» впервые превратят в спектакль 25.02.2019
Следующая статья
В Новосибирске пройдет минифест немецкой драмы 25.02.2019
материалы по теме
Новости
Юрий Бутусов выпускает «гоголевскую» премьеру в Риге
Сегодня, 11 мая, на Основной сцене Рижского русского театра имени Михаила Чехова пройдёт премьера спектакля Юрия Бутусова «Гоголь. Портрет» по пьесе Эстер Бол (Аси Волошиной) на основе одной из «петербургских повестей» Гоголя.
Новости
Московский «Современник» открыл музей для зрителей
Сегодня, 15 апреля, в московском «Современнике» открылся музей театра, доступный для зрительского посещения. Событие приурочено ко дню рождения «Современника».