Сестра его – жизнь

Спектакль "Моя жизнь", "Лаборатория режиссерских дебютов" / ©Александр Иванишин

В сентябре в Художественном театре стартовала «Лаборатория режиссёрских дебютов», в результате которой студенты выпускного курса Сергея Женовача получат возможность поставить спектакли на Новой сцене. С подробностями – Мила Денёва.

Если опустить слово “лаборатория” (как ожидание эксперимента и возможность молодому режиссеру попробовать то, чего нет в текущем репертуаре) и смотреть спектакль “Моя жизнь” как дипломную работу пятикурсника режиссерского факультета ГИТИСа Сергея Тонышева, будет логичнее. Спектакль наглядно демонстрирует умение молодого постановщика работать с прозой, вычленяя действие и диалог из довольно монотонной повести раннего, домхатовского Антоши Чехонте; и подробнейший разбор текста с артистами; и почитание авторского слова и стиля эпохи. В общем, всего, в чём легко угадывается стиль мастера.

Главная удача спектакля – метафора пространства, которую в тексте почти ничто не предвещает. Одно из мест “пролетарской” практики молодого дворянина Мисаила – православный собор – художник Юлиана Лайкова скромно маскирует под безликими поначалу фактурными стенами, строительными лесами, арочными сводами (спрятанными почти на исходе сцены). Лики проступают сквозь малярские усилия лишь к финалу, резко придавая литературоцентричному действию и объем, и вертикаль. И мотивы «Андрея Рублева» Тарковского чудятся не только в пространстве.

Молодой артист Артем Соколов в главной роли – вовсе не большой и высокий ростом апологет толстовского учения (так у Чехова), а скомканный душевно, потерянный странник, похожий одновременно и на молодого Кайдановского в «Сталкере», и на не очень молодого Янковского в «Ностальгии». Ему неловко с синдромом жертвы – все равно что надеть засаленный малярский фартук поверх дорогого сюртука. Вот также и с его протестом против рабской системы, в которой один человек обслуживает другого, тоже неловок – он из неё не вырвался на волю, а словно выпал случайно, как птенец из гнезда. Но именно в устойчивом состоянии жертвы проносит герой «крест» спектакля, не делая никаких усилий из него выбраться. Жертвой возвращается он и к отцу – режиссер очевидно выстраивает рифму к хрестоматийному полотну Рембрандта.

Оставаясь до конца скорее объектом действия, чем субъектом (вот уж и впрямь, жизнь – это то, что случается с нами, пока мы строим на неё другие планы), Мисаил возвращается на исходную точку, в пространство храма, ни с чем. Соколов проносит своего героя сквозь «Мою жизнь» незамутнённым, сохраняя в нём какую-то монашескую невовлеченость в эту самую жизнь. Неслучившаяся любовь с Анютой Благово, случившийся по инерции и распавшийся брак с деловитой Машей Должиковой, абьюзер-отец, болезнь и смерть сестры – ничто не заставило его встрепенуться, воспылать, переломить ход событий. В финале, когда герой стоит коленопреклоненным на фоне сияющих иконописных фигур, невольно вспоминаешь его первую в спектакле реплику: «Вы слишком льстите мне, полагая, что я умею летать». И это, конечно, – при всём атмосферном сходстве с «Андреем Рублевым» – принципиальное отличие.

В спектакле несколько замечательных актёрских работ. Мария Сокольская (сестра Мисаила) – ясноглазая девочка! Офелия на грани безумия, но без малахольности и с глубиной Татьяны Лариной. У Чехова в повести есть фраза: «В её голосе слышалось удивление, точно ей казалось невероятным, что у неё тоже может быть хорошо на душе». Эту краску актрисе удаётся растворить во всей психофизике, в неожиданных, но ненарочных переходах от цепкого, почти пугающего взгляда к вырывающемуся короткому хохотку. Её мало в спектакле, хочется, чтобы было больше – такая и правда может «обратить душу зрачками внутрь».

Заявка на будущего грандиозного героя-любовника очевидна в роли доктора Благово (Антон Лобан, выпускник курса Золотовицкого). У молодого артиста такая фактура, голос с апломбом, что и Новая сцена ему явно мала, и велосипед мал. Что-то странное и неприятно притягательное вытворяет Иван Дергачёв в роли запойного сына помещицы Чепраковой. То ли юродивый, то ли бесноватый, вылавливающий на себе и поедающий «кисленьких» насекомых, он буквально корежится, выдает такие кренделя, что кажется, вот-вот штаны упадут. Но от большой правдоподобности этого персонажа жутковато. И это ещё одна отсылка к «Андрею Рублеву» – нечто похожее вытворяет Ролан Быков в роли скомороха.

Взять для дебюта на сцене МХТ почти неставившуюся повесть Чехова – неплохо. Создать из этого добротный, понятный и безопасный для широкого зрителя и школьных походов спектакль – тоже. Сергей Женовач в предисловии к Лаборатории говорит, что плох режиссёр без мечты, а мечты должны сбываться. Но вот вопрос: это и есть мечта молодого режиссёра? Такой дистилированный, рассчитанный на стопроцентное попадание в нынешний репертуар МХТ спектакль? Мечта начинающего художника, ещё студента, попасть в большой театр, на большую сцену понятна, но как же быть с мечтой о полёте? В Сергее Тонышеве, режиссёре с хореографическим образованием, даже на уровне эскизов угадывается куда больше аутентичности и непокорности школе, чем допущено в «Моей жизни». Пусть все это поскорее вырвется на волю, хотя бы в фольклорном эксперименте «Сказы Пятиречия», которые в следующем году пополнят репертуар РАМТа.

Комментарии
Предыдущая статья
Создана аудиоверсия сочинения Маноцкова «Requiem, или Детские игры» 25.10.2021
Следующая статья
Музей МХАТ готовит проект к 120-летию «Трёх сестёр» 25.10.2021
материалы по теме
Блог
Мурат Абулкатинов: «Театр должен быть сентиментальным»
Режиссёр, чей спектакль «Десять посещений моей возлюбленной», стал одним из хитов этого сезона, ответил на вопросы нашего корреспондента.
Новости
Гуревич ставит «экзистенциальную комедию» по малоизвестной пьесе Арбузова
Сегодня и завтра, 11 и 12 мая, на Новой сцене МХТ имени Чехова играют премьеру спектакля Филиппа Гуревича «Моё загляденье» по одноимённой пьесе Алексея Арбузова.