rus/eng

(Не)хореограф

Иво Димчев родился и учился в Болгарии, а играет свои спектакли от Загреба и Парижа до Нью-Йорка и Сеула. В его лице современный танец вторгся в пространство перформативного искусства с особой дерзостью. Театр. попросил Иво Димчева объяснить, чем отличается, с его точки зрения, хореограф от перформера


Майя Праматарова: Вы художник, хореограф, режиссер и музыкант, перформер. А как вообще человек становится пeрформером?

Иво Димчев: В детстве я хотел быть художником, потом — актером, а потом уже начал очень активно танцевать и в какой‑то момент почувствал себя хореографом. Еще я всегда пел, потому что пение для меня самая естественная форма самовыражения. Когда я сочиняю спектакли, эти мои интересы, умения и таланты особым образом переплетаются. Это шизофренический совершенно процесс, который я не контролирую. Я не могу концентрироваться только на одном каком‑то выразительном средстве или на двух. В самом начале, когда мне было двадцать, это вызывало реакцию неприятия у моих друзей. Так, по их мнению, невозможно было достичь успеха, но для меня только эта модель и работает. Я живу, балансируя между разными искусствами. И мне кажется, что эта зыбкая ситуация расцентрованности и неуспешности будет со мной до самого конца. Но важно еще вот что: к большинству своих форм деятельности я подхожу как к хобби, в том смысле, что не принимаю их с абсолютной серьезностью.
Я научился доводить до конца только свои спектакли. А все остальное — рисование, съемки, музицирование, создание и развитие независимых арт-пространств — это для меня забавные, дорогие, порой разорительные и очень приятные формы хобби. Cпектакли — это другое. В какой‑то момент в артисте возникает зависимость от сцены, по крайней мере со мной так произошло. Мне становится физически плохо, если я хоть раз в месяц не выйду на подмостки. И, наверное, поэтому я сам себе строю свои маленькие сцены в каждом городе, в котором начинаю жить, как бы на всякий случай, чтоб, не дай Бог, не остаться без сценической площадки.

Узнали ли вы нечто важное для себя в болгарской Театральной академии и почему так рано оттуда ушли?

Я узнал, что не хочу участвовать в спектаклях, где нужно просто открывать двери и говорить: «Здравствуйте!». Я пoнял, что у меня есть собственное понимание театральности и чувство композиции, которые я потеряю, если не буду им следовать, а буду четыре года перевоплощаться в роль талантливого студента. Чем дальше будет работа молодого артиста от каких‑то стандартов, тем лучше для развития его индивидуального стиля и языка. Если, конечно, именно это является его приоритетом.

Когда вы решили попробовать себя как танцовщик?

Еще в Театре «4XС» я стал настоящим маньяком эксплуатации собственного тела. Когда я закончил свою работу в «4XС», у меня уже был достаточно высокий уровень двигательной культуры, чтобы начать танцевать, и я начал работать прежде всего как танцовщик. Потом я встретил артиста и хореографа Галину Борисову, интенсивные репетиции в нескольких ее проектах позволили мне многое понять в современном танце. Затем продолжился процесс самообучения, и он никогда не был ограничен одним только танцем. Мое удовольствие от движений собственного тела формирует у зрителя впечатление, что я звезда современного танца. Но в собственных глазах я далек от какой‑либо виртуозности, даже наоборот. И танец в чистой форме, равно как труппы артистов танца с определенными вкусами, умениями, требованиями, с сооветствующими хореографами и публикой меня не интересуют. Много лет назад меня пригласила группа «Арабеск» участвовать в качестве хореографа в их конкурсе имени Маргариты Арнаудовой. Я сделал свою работу за 25 минут. Мы с большим удовольствием вместе поработали и, к ужасу создателей конкурса, я выиграл главный приз. Это был мой последний контакт с ними.

«Иво Димчев — болгарский артист, живущий в Брюсселе». Принимаете ли вы это определение The New York Times?

Нет, это неточная формулировка, потому что уже два года, как я живу не в Брюсселе, а в Софии. Может быть, журналистов сбивает с толку тот факт, что я сейчас артист-резидент «Кай-театра» (Kaaitheater) в Брюсселе, но это никак не обязывает меня там жить. Я просто должен играть там свои бельгийские премьеры.

Вы часто работаете в разных странах мира. Что вам дает и что у вас отнимает дорога?

Дорога дает мне ощущение «не-принадлежности». Это вид нигилизма, чувство безответственности, которое для меня полезно и по‑своeму мне приятно, но это еще и не-существование, вид левитации, особый вид социальной смерти. Это форма затерянности в облаках своего «я». Но дорогу как таковую я не люблю — обычно это очереди, узкие пространства, ожидание. Тягостнее всего вести машину, в самолете можно хоть почитать. А в поезде я чувствую себя лучше всего — там есть пространство для движения и слышен такой особый звук, который действует терапевтически на мою психику. Пока я жил в Вене, я старался как можно больше ездить поездами в другие европейские города, где у меня были спектакли, но из Софии это, увы, невозможно. Уже год, как самолеты и аэропорты стали для меня местами для активной медитации и чтения книг. Недавно я начал пытаться входить в режим медитации, пока веду машину. Это не легко, но зато менее опасно, чем писать в социальных сетях, одна из моих ужасных привычек за рулем.

Вас поддерживают разные международные фонды. Совпадают ли их условия с вашими намерениями? Это помощь, вызов или своего рода помеха?

Я много чего видел в своей работе с международными фондами. Скажем, фламандское министерство культуры субсидировало два моих спектакля, пока я жил в Бельгии. А потом, после моего конфликта с одним из членов местной культурной номенклатуры, они попросили свою вторую субсидию обратно. При этом я сам никогда не являюсь инициатором своих контрактов — в отличие от многих международных артистов, менеджеры которых занимаются тем, что охотятся за программными директорами театров и фестивалей. У меня вообще нет менеджеров. Если кто‑то заинтересовался каким‑нибудь из моих спектаклей, он напрямую связывается со мной, и мы договариваемся, когда и где его сыграем. Я сам не пишу письма, никому не навязываюсь, это все должно происходить естественным образом, иначе партнерство становится формой сводничества. Я верю, что если произведение искусства хорошее, оно рано или поздно найдет своего зрителя. А если не найдет, то лучше его вовсе не играть. Это естественный ход вещей.

«Som Faves» Иво Димчева, 2009

«Som Faves» Иво Димчева, 2009

Мир в очередной раз в фазе жестких перемен. Вы часто делаете спектакли на политические темы?

Я пытаюсь не заниматься на сцене политикой, но если артист чувствителен, то политическое обязательно проявляется каким‑нибудь образом.

Но что служит для вас импульсом для создания спектакля? Необходимость как‑то провоцировать публику или что‑то еще?

Обычно меня самого провоцирует желание сделать нечто новое, что я не делал до сих пор. Средства воплощения иногда могут повторяться, но они всегда вызваны новыми идеями или новыми импульсами автобиографического характера. Иногда я нарочно ограничиваю выразительные средства, чтобы избежать повторов и дать себе возможность двинуться дальше в новом направлении. Моим первым свободным по своей структуре спектаклем, в котором довольно активно участвовала публика, был P project. Он задуман как некое испытание для переосмысления предрассудков, связанных с деньгами и сексом, с понятием цены. Этим спектаклем я буквально встал поперек ожиданий людей. Этот спектакль кажется мне очень важным. Но вообще о публике я обычно не думаю. Точнее, так: я принимаю порой достаточно кардинальные эстетические решения, чтобы противопоставить себя определенным ее ожиданиям. Я пытаюсь максимально четко артикулировать то, что хочу передать зрителю, особенно когда работаю с темами-табу: людям не очень легко понять иную перспективу, надо все им разжевать.

Вы совмещаете в одном лице хореографа и исполнителя. Не появляется ли порой у вас потребность взгляда со стороны?

Я доверяю в первую очередь собственным инстинктам и вкусам. Это вовсе не означает, что я не доверяю другим людям, наоборот, их мнение порой приводит меня к изменению самой драматургической линии спектакля. Но во время репетиционного процесса я предпочитаю быть наедине с собой, ни с кем не общаться и погружаться в собственные концептуальные нелепости. Мне неприятно показывать себя в фазе поиска, когда еще хотя бы мало-мальски не построена внутренняя структура, которая мне самому позволит быть самокритичным. Разумеется, если я попадаю в туннели безысходности, я сам начинаю теребить близких людей, просить, чтобы они посмотрели сделанное и высказали свое мнение.

«Fest» Иво Димчева в Центре Помпиду, Париж 2014

«Fest» Иво Димчева в Центре Помпиду, Париж 2014

Где заканчивается у вас отрепетированный кусок и где начинается импровизация — динамична ли эта граница для разных спектаклей?

Я люблю сочинять и выверять все до мельчайших подробностей, потому что я заранее знаю, что мне необходимо, но бывают моменты, когда я отпускаю поводья — надо иногда идти на риск, заходить на территории, в которых можно потеряться и не знать, что может с тобой или с кем‑либо произойти. Искусство — это божественная работа. Иногда важно, чтобы художник позволял вещам произойти самим по себе. Когда я пою и импровизирую, это особенно важно. Я в очень большой степени доверяю музыкантам, с которыми я в партнерстве. В музыке все по‑другому — чем меньше контролируешь себя, тем лучше все получается и появляются неожиданные результаты. Я импровизировал с самыми разными музыкантами и начал понимать, что слушать другого это совсем не простая задача.

Как в вас совмещается человек, который делает «игривозловещие» спектакли, по определению The New York Times (например, I-Cure, Queer New York International Arts Festival), с артистом, поющим народные песни вроде «Морен сокол пие»?

«Морен сокол пие» — это македонская песня, на основе которой я делаю импровизиции во время концертов. Это фольклорное клише, которое я пытаюсь разрабатывать, представляя его специфически театральным образом, сохраняя, насколько это возможно, его фольклорный контекст, но при этом деконструируя его постоянно. Так возникает сопоставление двух музыкальных противоположностей — мне нравится фольклорная форма пения, но также я обожаю хаос и сумасшествие. Мне приятно сочетать эти несочетаемые вещи.

Если попытаться прочертить линию, связывающую ваш первый спектакль с тем новым, который вы репетируете для премьеры в «Кай-театре» в Брюсселе, что это будет за линия?

Мои первые спектакли были движенческими, и в этом смысле я до сих пор мечусь по сцене, но разница в том, что в самом начале в них не было ни слова, ни звука. А сейчас, например, я работаю над оперой-импровизацией с тремя профессиональными оперными исполнителями. Имея в виду импровизационный характер спектакля, я в очень большой степени надеюсь на их партнерские способности и на то, что они станут моими соавторами. Надеюсь, у нас это получится, потому что до сих пор я ни разу не делал ничего в столь свободной структуре. Так что разница огромная. И слава Богу, что огромная. Стоять на одном месте — это медленная смерть. Мне бы хотелось через десять лет делать вещи, о которых я сейчас даже не догадываюсь. Театр.

Комментарии: