rus/eng

Как сделать кабаре

Спектакль «Варшавское кабаре» стал первой постановкой Кшиштофа Варликовского, которую руководимый им Nowy Teatr w Warszawie сыграл в своем новом долгожданном помещении. Театр. предлагает два кардинально противоположных мнения об этом спектакле и о том, что такое хороший тон в искусстве.

Дмитрий Ренанский: Должен признаться: я абсолютно заворожен фигурой Варликовского — он для меня настоящее священное чудовище, monstre sacre, художник невероятного личностного масштаба, обаяния и энергии. Он принял собственную инаковость, осознал ее — и сделал главным своим творческим инструментом. Он всегда осознавал себя чужаком: в родном ли Щецине (представляешь, каково это — быть геем в хмуром портовом городе в коммунистической Польше?), в Париже ли, где он остро ощущал себя иностранцем, или — по возвращении домой — в Кракове, где с его европейской выучкой ему была уготована роль изгоя. «Инакость была и остается главным источником моего вдохновения» — так дословно Варликовский говорил о себе во время одной из наших бесед. Он вообще очень любит размышлять о том, что искусство спасут гомосексуалы и евреи: они смотрят на все как бы со стороны, что творчески очень плодотворно. В такой точке зрения есть драма — не в психиатрическом, конечно, а в сугубо театральном смысле. Я, честно говоря, убежден, что театральный язык Варликовского — производное от его квир-идентичности.

Камила Мамадназарбекова: В последнем своем спектакле он как будто эксплуатирует эту квир-идентичность.

Дмитрий Ренанский: Ну, я бы сказал, что «Варшавское кабаре» — это не вполне спектакль, это скорее манифест Варликовского и одновременно декларация о намерениях его «Нового театра». Тут довольно важно, как мне кажется, обозначить обстоятельства появления этой постановки — ее не вполне корректно оценивать в ряду других опусов режиссера.

Камила Мамадназарбекова: А корректно ли определять художника через его биографию, тем более через его сексуальность? А если уж он сам себя так определяет, то, на мой взгляд, не стоило превращать это в комедию.

Дмитрий Ренанский: Что ты имеешь в виду?

Камила Мамадназарбекова: Ну а что такое спектакль «Варшавское кабаре»? Это большая четырехчасовая импровизационная структура, которая имеет, как в кабаре, номерную систему и в которой эта тема, серьезная, глубокая, трагическая, высмеивается на уровне сюжета и очень педалируется эстетически. Это не просто театр, а какой-то долгий и мучительный гей-театр.

Дмитрий Ренанский: «Ты так говоришь, как будто это что-то плохое», — процитирую я знаменитый интернет-мем. А вообще, я совершенно не согласен с тобой по сути. Если помнишь, в «Варшавском кабаре» одна из сюжетных линий рассказывает о двух геях, приходящих на сеанс к психоаналитику.

3

«(А)поллония», режиссер Кшиштоф Варликовский, «Новый театр», Варшава, 2011.

Камила Мамадназарбекова: Ага, Джейми и Джеймесон. Варликовский цитирует сцену из фильма Shortbus Джона Кэмерона Митчелла.

Дмитрий Ренанский: Так вот один из этих миляг произносит замечательную, знаковую для «Варшавского кабаре» фразу: «Никогда не говори мне, что я могу делать, а что нет».

Камила Мамадназарбекова: Я и не говорю. Просто невежливо ставить зрителя в положение случайного гостя на чужом дне рождения.

Дмитрий Ренанский: Ну, положим, все мы в Авиньоне переживали на этом спектакле похожие чувства. Чтобы оценить его по достоинству, нужно хорошо понимать контекст. Это ведь вполне себе site-specific art: премьерой «Варшавского кабаре» Варликовский открыл площадку, которую «Новый театр» после долгих мытарств получил-таки у польского правительства. Дело было весной прошлого года — я тогда довольно часто бывал в Варшаве и своими глазами наблюдал то, о чем Варликовский говорил в каждом предпремьерном интервью: польское общество испытывает с начала 2010-х чудовищные шовинистические и гомофобские позывы. И «Варшавское кабаре» — программный жест «Нового театра»: нам кажется, что это как будто только в России ведутся дискуссии о том, на какой пропагандирующий чуждые ценности театральный срам тратятся деньги налогоплательщиков. Но в Польше такие дискуссии тоже имеют место. И «Варшавское кабаре» — это, как принято сейчас у нас говорить, «ответка»: дорогие налогоплательщики, на ваши деньги «Новый театр» будет делать все, что его душе угодно.

Камила Мамадназарбекова: Отлично. Превентивные меры. Получается жест политически важный, но эстетически небезупречный.

Дмитрий Ренанский: Ну, положим, Варликовский никогда не был перфекционистом — мне трудно вспомнить хотя бы одну его постановку, в которой не было бы длиннот или драматургических провисаний. Но при этом его спектакли устроены таким образом, что эти несовершенства являются обязательными условиями игры: в каких-нибудь «Африканских сказках Шекспира» пять часов кряду режиссер думает на глазах у зрителя, буквально на ходу формулируя множество (в том числе и сугубо театральных) мыслей — петляющих, совершающих парадоксальные кульбиты, оспаривающих друг друга и вообще предпочитающих скорее задавать вопросы, чем на них отвечать. И все его длинноты дорогого стоят. А вообще, разговор об «эстетической небезупречности» попахивает чем-то фашистским. От пуризма до нацизма один шаг — «Варшавское кабаре» в том числе ведь и об этом.

«Трамвай» по пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание», режиссер Кшиштоф Варликовский, театр «Одеон», Париж, 2010. В роли Бланш Дюбуа — Изабелль Юппер

«Трамвай» по пьесе Теннесси Уильямса «Трамвай «Желание», режиссер Кшиштоф Варликовский, театр «Одеон», Париж, 2010. В роли Бланш Дюбуа — Изабелль Юппер.

Камила Мамадназарбекова: Понимаю, о чем ты говоришь. Горизонтальные структуры против иерархических, множественность смыслов. Я не видела всех спектаклей Варликовского, только «(А)поллонию», но, могу сказать, все те же самые приемы: разрушение вертикальной иерархии, расширение спектакля в ширину, пространственно и смыслово, прозрачность, протяженность, полифония — все, что прекрасно работает в трагедии, когда он говорит на серьезные темы серьезным тоном, теряется в развлекательном жанре. Те же самые приемы — а он очевидно повторяется — тут не работают. Я не пытаюсь навязать ему какое-то прочтение. Мне нравится, как им придуманные законы работают в других спектаклях. Просто мне кажется, что здесь они не работают. Мне кажется, что у него производственная необходимость на этот раз оказалась важнее художественной. У него открылась новая площадка, он вспомнил, что ему нравятся два фильма — «Кабаре» и Shortbus, — и он сделал по мотивам этих двух фильмов большую дискотеку. Не привинтив ее детали друг к другу так плотно, как он это сделал, скажем, в «(А)поллонии».

Дмитрий Ренанский: С профессиональной точки зрения у меня этот спектакль тоже вызывает множество вопросов: «Варшавское кабаре», по гамбургскому счету, самая рыхлая и самая невнятная из зрелых работ Варликовского — кстати, она, как ты помнишь, получила в Авиньоне чудовищную прессу. Но всем хулителям «Варшавского кабаре» хочется ответить цитатой из советского фильма «Золушка»: «Изверг, не мешай нам веселиться!» Варликовский поставил дискотеку — так давайте же будем судить художника по его же законам. Как пела певица Пинк, Get the party started — ведь это так свит, муси-пуси, мармеладно!

Камила Мамадназарбекова: И профессионалы, и так называемые простые зрители пришли не на политическую акцию и не на site-specific event, а на очередной спектакль мастера современной польской режиссуры. Маркетологи и фестивальная индустрия именно это им предложили. А попали они на домашний капустник.

Дмитрий Ренанский: Любая попытка встроить этот спектакль в систему традиционных театроведческих или искусствоведческих ценностей для меня неприемлема.

Камила Мамадназарбекова: Ну почему же традиционных?

Дмитрий Ренанский: Ты постоянно пытаешься втиснуть «Варшавское кабаре» в какие-то рамки, а оно постоянно из них выламывается. Повторюсь: это не столько спектакль, сколько акция саморепрезентации. «Варшавское кабаре» можно сравнить с выступлениями Дженезис Пи-Орридж, который в финале каждого своего концерта рвет на себе рубаху, предъявляя публике идеальную женскую грудь. Это явка с повинной в жанре «пришла и говорю», и то эмоциональное содержание и тот жест, которые есть в этом спектакле, отменяют для меня все его профессиональные проблемы.

Камила Мамадназарбекова: Строго говоря, нет. Транссексуальность — это совсем другая история, гораздо более хрупкая и исповедальная. Вспомни «Гардению» Алана Плателя или фильм «Превращение» Энтони, друга Дженезис Пи-Орридж. Там же такой сценарий, который Петр Грущинский мог бы написать, если бы у него было хорошее настроение. В основе «Варшавского кабаре», конечно, лежат мемуары Джастин Вивиан Бонд, но только как часть фильма Shortbus. На сцене прекрасного (прекрасную?) Джастин Вивиан Бонд изображает полноватый месье в гриме. И вообще, Дима, как мы можем оценивать спектакли в терминах «энергии» и «эмоционального содержания». Некоторые дамы еще пишут «я плакала» или «я испытала катарсис».

Дмитрий Ренанский: Ты сейчас практически дословно процитировала один из самых блестящих текстов новейшей российской оперной критики, увенчанный фразой «В зале многие плакали». Но я в данном случае говорю не о собственных переживаниях, а о том, что Варликовскому удалось факты своей биографии сделать фактом искусства. А для этого нужно обладать очень большим талантом — у кого, кроме Кристофа Шлигензифа, скажи, это еще получалось?

«Варшавское кабаре», режиссер Кшиштоф Варликовский, «Новый театр», Варшава, 2014

«Варшавское кабаре», режиссер Кшиштоф Варликовский, «Новый театр», Варшава, 2014.

Камила Мамадназарбекова: У Марины Абрамович. Тут можно целый список предложить. На самом деле мне очень нравится твой подход: давайте не будем смотреть на это как на спектакль, потому что это акт саморепрезентации. Но тогда давай положим это на какую-то искусствоведческую полку, опишем как перформативную практику.

Дмитрий Ренанский: (После долгой паузы.) Не хочу. Потому что это ровным счетом ничего не объяснит. В Авиньоне я смотрел «Варшавское кабаре» на следующий день после «Путешествия через ночь» Кэти Митчелл — и это было, конечно, дополнительное переживание. Спектакль Митчелл — выдающаяся, комар носа не подточит, режиссура, опять-таки вполне себе гендерно проблематичная, но, положа руку на сердце, ничего более унылого и в художественном, и в человеческом смысле я на прошлогоднем Авиньоне не видел. При этом о спектакле Митчелл можно, наверное, написать диссертацию — такое количество болевых точек он задевает. А вот о «Варшавском кабаре» говорить в таких категориях совсем не хочется. А хочется еще раз пережить этот спектакль заново как трип. Мне кажется, что здесь сказывается типично русская проблема — мы слишком много говорим о профессии, будучи не способными отдаться прямому восприятию, оказаться вовлеченными в ту игру, что затевает с нами режиссер: ровно то же ведь происходит и со спектаклями Някрошюса.

Камила Мамадназарбекова: Смысл моих претензий к Варликовскому такой же, как и к Митчелл. Мне нравится то, что он делает в других спектаклях. Мне кажется, что в этом конкретном спектакле он это делает хуже. Эмоциональный посыл, который он тебе со сцены дает, до меня почему-то не долетает. Может быть, я не чувствительна к внутренним польским темам, которые, кстати, интересно было бы описать подробнее. А может быть, дело в чрезмерно педалированной гей-культуре — при том что я нормально смотрю гей-кино, немного в нем ориентируюсь. Меня не смущают мужчины с наклеенными ресницами, поющие в боа. Я считываю протестность в их поведении. Причем какую-то общечеловеческую, гуманистическую. В первой части спектакля у нас Берлин 30-х годов накануне катастрофы, во второй части Нью-Йорк после 11 сентября. И в том и в другом случае нарушение норм сексуального поведения в самом широком смысле имеет протестное содержание. Лозунги Make love! и Let’s dance!, которыми Варликовский открывает любой разговор об этом спектакле, еще в 60-е приобрели политическое звучание. Но мне неловко от этого протеста, выраженного так прямолинейно.

«Варшавское кабаре», режиссер Кшиштоф Варликовский, «Новый театр», Варшава, 2014

«Варшавское кабаре», режиссер Кшиштоф Варликовский, «Новый театр», Варшава, 2014.

Дмитрий Ренанский: Меня страшно привлекают в искусстве все феномены, связанные с внутренней свободой художника. И чем радикальнее и чем несовершеннее будут ее проявления, тем лучше. Что мне нравится в «Варшавском кабаре», так это абсолютное пренебрежение всем, начиная хотя бы с норм вкуса: понятно, что розовый гроб, который осыпают золотыми блестками под какую-то пафосную песню, — это чудовищная пошлость. Но вот если так задуматься — а, собственно, почему? Кто сказал, что розовое и блестки — это плохо? Не мешайте нам веселиться!

Камила Мамадназарбекова: То есть ты воспринимаешь «хороший тон» и «хороший вкус» как нормативный инструмент?

Дмитрий Ренанский: Так же можно ответить и на филиппики в адрес режиссера, который якобы завалил всю драматургию спектакля.

Камила Мамадназарбекова: Ок. Радикальный акционизм. Но если искусство акционизма не предполагает повторения. Можно было бы поспорить, что это не акция, а хэппенинг. Но вот беда — в нем нет взаимодействия со зрителями. К тому же Варликовский предлагает нам это действо не на лужайке под открытым небом и не в галерее, а в пространстве, разделенном на зрительный зал и сцену, где я четыре часа прикована к стулу.

Дмитрий Ренанский: Хотя на самом деле ты можешь в любой момент встать и уйти — особенно если тебе что-то не нравится. Смотри, как интересно получается: ты абсолютно свободна, но почему-то навязываешь самой себе традиционную модель поведения, которая делает тебя несвободной. Ты сама вписываешь себя в рамки стереотипного поведения. Поэтому, кажется, «Варшавское кабаре» и вызывает в тебе такой протест: спектакль Варликовского — квир чистой воды, он отменяет нормативность, отрицает жесткие рамки и стереотипные идентичности. А вообще… Выйдя после «Варшавского кабаре» жарким авиньонским вечером на улицу, я как-то очень остро понял, в чем состоит главная беда театра. Ключевая его проблема — унылая гетеронормативность.

Комментарии: