В начале апреля в театре «Шалом» пройдут первые показы спектакля Яны Туминой «Лир», где заглавную роль сыграет худрук театра Олег Липовецкий. Эта постановка важна для театра еще и потому, что «Шалом» позиционирует себя как наследник ГОСЕТа (Государственного еврейского театра), где шел легендарный «Король Лир» Сергея Радлова с декорациями Александра Тышлера и Соломоном Михоэлсом в главной роли. Накануне премьеры мы поговорили с Яной Туминой о работе с текстом Шекспира, репетициях с Олегом Липовецким и взаимоотношениях с наследием прошлого.
Как вы решились на такую амбициозную авантюру – ставить «Короля Лира» в «Шаломе», вступая таким образом в диалог со знаменитой постановкой Радлова и Михоэлса?
В период выпуска спектакля «Люблинский штукарь» в «Шаломе», на волне общего вдохновения и моей влюблённости в замечательную труппу театра, Олег Липовецкий предложил мне продолжить сотрудничество и поставить «Короля Лира». Может, я и не согласилась бы, не знаю, но следующим было то, что Олег Михайлович сам готов играть Лира. И это мне показалось очень интересным! Тот случай, когда есть шанс выйти из зоны комфорта, а для меня это важно – важно преодолевать сложности и страх перед материалом и перед такой уникальной ситуацией. Наверное, очевидная амбициозность этого проекта только потом стала осознаваться, и вся глубина связей: «Шалом», ГОСЕТ, Михоэлс – Лир, художественный руководитель, режиссер и актер на сцене вместе со своей труппой. Если бы я тогда обо всём этом задумалась, может и не рискнула. Но некоторые решения принимаются сердцем.
А какие внутренние задачи вы тут для себя решаете? Почему работа с Шекспиром – выход из зоны комфорта? Раньше вы его не ставили?
Обычно я стараюсь работать с прозой, создаю инсценировки, нахожу созвучные для себя темы и переосмысляю их для сцены. С драматургией сложнее, я деконструирую текст, чтобы его присвоить. Да, у меня впервые Шекспир, но когда-то же эта встреча должна случиться.
На самом деле, работать со словом мне непросто. Первый мой спектакль по пьесе – это «Бег» Булгакова в МДТ. Лев Абрамович Додин сформулировал замечательную задачу, он сказал: попробуйте убежать от «Бега». Для меня это был эксперимент, в результате которого родился спектакль «Восемь снов». И вот теперь – постановка по мотивам пьесы «Король Лир». Опять экстремально. Я не могу сказать, что мы обнуляем сюжет, но мы играем с сюжетом и текстом Шекспира. Наверное, не всем это кажется допустимым, но у нас такой путь исследования, и он – честный. И, конечно, мы не игнорируем контекст – то, где именно рождается этот спектакль.
То есть вы вводите в свой спектакль ту легендарную постановку, пытаетесь ее реконструировать?
Никакой реконструкции, но деликатное цитирование.
А еврейская тема для вас важна? Например, то, что «Лира» в ГОСЕТе играли на идише.
Для нашего спектакля Тема: биополе самого театра, сохраняющего в себе память и отголоски прошлого. Пространство памяти, где через нас, как радиоволны, проходят смыслы и формулировки Михоэлса о театре, об актерской профессии, о человеке. Зримые образы, воплощающие наше представление о старом и новом театре.
Кто с вами работает над постановкой?
У меня уже сложившаяся команда, «тревел-группа», с которой я почти всегда работаю. Это художник-технолог Нил Бахуров, видеохудожники Кирилл Маловичко и Маша Небесная, она же художник по костюмам, художник по куклам Кира Камалидинова, художник по свету Василий Ковалев, хореограф Алишер Хасанов. Все они незаменимые соавторы.
Что это будет за пространство? Где происходит действие?
Место действия – театр изнутри, то есть, место, больше похожее на помещение для хранения. Все большие театры выглядят изнутри достаточно зловещей фабрикой. Мы использовали архитектуру самой площадки и усилили её. Получилось, как мне кажется, многозначное пространство. То есть можно смотреть на него с разных сторон и увидеть и театральные подмостки, и фантастический мираж, и мрачные затворы или шахты, где художник добывает свою руду – материл для спектакля.
То есть у вас будет театр в театре?
Да, но мы всё равно попадаем в сюжет достаточно быстро.
А герой Липовецкого – режиссёр и актёр – существует внутри этого театра, да?
Да. Но когда у нас была лаборатория, стало понятно, что, если сейчас на сцене режиссёр начнёт режиссировать, этот приём за секунду исчерпает себя. Поэтому мы заявляем это в исходном событии и потом осознанно стараемся потерять. Чем глубже мы заходим в сюжет, тем меньше возникает необходимость возвращаться к режиссёру, который играет Лира. Потому что постепенно мир пьесы становится активнее, все больше проявляется. А вообще в последнее время мне интересен театр как пространство и место силы.
…Сложно давать интервью перед первыми показами, потому что потом ОНО не сильно соотносится с тем, что явится спектаклем. Лучше увидеть работу вместе со зрителями и сказать себе: вот здесь получилось, вот эта линия проявилась даже сильнее, чем я ожидала: она была для меня важна, но я не думала, что она вдруг станет доминантной. То есть очень важно, чтобы в спектакле был мерцающий объём разных смыслов, и что-то проступит потом как самое важное. И каждый сможет для себя выделить что-то свое. Мы хотим, чтобы зритель следил за историей и характерами, но не был в плену привычного, ведь в современном театре пьеса многое претерпевает, а гений Шекспира допускает соавторство.
В «Лире» тоже будут использоваться арт-объекты, как в «Люблинском штукаре»?
Гораздо меньше, чем обычно. Я бы даже сказала, очень скромно для такого большого спектакля. Без трюков не обойдется, конечно, просто не мыслю по-другому. Шекспир предлагает очень много для фантазийного театра художника. Здесь текст может спрятаться в действии с предметом, может испаряться и проявляться в действии с фактурой. Слово может перейти в зримый образ, и сцена может потерять слова, но проявиться максимально близко к автору, к описанной им ситуации. То есть можно с английского перевести на русский, а можно перевести с английского на бессловесный –поэтический язык зримых образов.
Постановке предшествовала лаборатория – чем вы там занимались?
У меня всегда так, по-другому я не сочиняю. Это даже не этюдный метод, а скорее такой способ попадания в материал. Лаборатория –время откровений и выбора пути, когда ты находишь своих, а они начинают понимать тебя. Большинство актёров у меня уже играли в «Штукаре», поэтому они меня знают и понимают – надеюсь на это.
А на лабораторию вы приглашаете всех желающих из театра?
Нет, все-таки я беру тех, кого представляю, что он мог бы играть, но иногда с запасом. Кто-то чувствует, что не вписывается. Или мы взаимно чувствуем, что вписываемся. Это история про встречу.
Как вам работается с Олегом Липовецким в качестве артиста?
Интересно. Он необыкновенно работоспособный и талантливый человек, но конечно, трудно отвлечься и выйти из отношений худрука и труппы, это было предсказуемо, и это нелегко.
Мне изначально понравилось, что у нас нет старика, нет немощного Лира. Наш король витальный, сильный, напористый. Олегу очень подходит такой огненный Лир. Он актер открытого темперамента, что сейчас редкость.
Интересно, что Лир Михоэлса тоже был непривычно молод для того времени, без традиционной бороды. И они с режиссером Радловым расходились в понимании этой фигуры. Герой Михоэлса шел от слепоты к трагическому прозрению. Его еще сравнивали с Иовом, поскольку сама история была почти библейской. Как вы решаете этот образ?
Наш Лир движется от безумия к просветлению, через череду потерь к обретению. Но здесь очень важно понять, о каком безумстве мы говорим в первой части и о каком безумии мы говорим во второй. И что там за обратная сторона каждого из этих безумств.
Михоэлс писал, что трагедия начинается в самом начале, когда Лир совершает над людьми какой-то эксперимент, ставит себя выше всех.
Мы не следуем разбору Михоэлса, хотя безусловно он нас вдохновляет. Сейчас, как мне кажется, получилось пробиться к тому, что для всех нас важно в театре, благодаря чему мы готовы заходить в такие невыносимо трагические пьесы: как найти любовь в этой кромешной тьме. Ради этого поиска – весь риск.