2 марта 2026 года в Екатеринбурге умер Николай Владимирович Коляда — актёр, драматург, режиссёр, педагог, основатель «Коляда-театра». Ему было 68 лет.
Я звоню Олегу Лоевскому — екатеринбургскому критику, куратору всея Руси, старому товарищу Коляды: «Что случилось?» Он говорит:
«Неделю назад мы с ним сидели. В Екатеринбурге была конференция какая-то, он пришёл минут за 30, и я приперся. Перепутали оба время. И вот сидели говорили, он жаловался, что от него ушли артисты — ушли в середине сезона, ушли не попрощавшись. И он говорит: “Ну, как обычно, всё как обычно, это же люди, а люди это дерьмо”.
Мы обсуждали его болезнь, он ходил в дневной стационар — потому что задыхался. Не мог подняться по лестнице. Я говорю ему: “У меня было такое, мне стент поставили — прошло”. Он: “А что же мне, суки, стент не делают!? Говорят, ничего сделать нельзя”. Я говорю: какой диагноз-то ставят? Он назвал какое-то очень длинное слово. Я говорю: ну слушай врачей. Он: “Да они всё неправильно понимают. Козлы. Всё, я сбежал”. Я говорю: “Коля, какой сбежал? Ты с ума сошёл?! Ты вон дышишь как тяжело”. Он: “Но дышу же”.
И стали мы вспоминать о старой Свердловской драме, откуда вышли оба. И он говорил о больших своих планах. Собрался писать новую пьесу. Я говорю: расскажи, что за сюжет. “Ты украдёшь”. Ну что это?
Я для него был почему не чужим человеком – потому что я был из той самой Драмы. На него она оказала очень сильное влияние! Его влюблённость в Галину Умпелеву…, верность спектаклям, которые его потрясли, деревенского мальчишку. Это как раз Уильямс: – “Орфей спускается в ад” и “Трамвай “Желание”… потом “Безымянная звезда”… и “Дикарь”…»
Я соглашаюсь. «Сформировали» — это мягко сказано.
Почти двадцать лет назад, когда я ездила в Екатеринбург писать репортаж про Коляду, на входе в театральный институт его остановил знакомый:
— Привет, Уильямс.
Смерть Коляды и впрямь сложилась как продолжение того театра, который его когда-то обжегобжёг. Он тяжело дышал, задыхался. Лёг в больницу — и, конечно, сбежал, чтобы поставить финал «Орфея, спускающегося в ад».
25 февраля ему стало плохо, вызвали скорую. В реанимации подключили к ИВЛ. Утром 2 марта он тихо ушёл. А овации были днём — на прогоне, и вечером — на премьере, когда люди несли цветы в театр к его портрету, потому что куда ещё нести. И в финале прозвучало — смешно, страшно, неуместно – Коляда был бы доволен:
«Представление окончено… Обезьянка сдохла…»*
Он построил не просто театр — альтернативную театральную систему, автономную от государства. Личную солнечную систему, в которой всё вращалось вокруг него одного и держалось на нём одном: на нервах, деньгах, любви, упрямстве.
Просто перечислю, что входило в эту систему.
Собственно, «Коляда-театр» — частный театр с труппой и репертуаром.
Драматургическая «уральская» школа : – десятки выпускников его курса в театральном институте и педагогика по принципу: сперва скажи ученику про его первый опус «генитально», потом, когда заматереет, «по голове палкой» – чтобы продолжал расти.
Книгопечатание: пьесы — свои и учеников — он печатал и дистрибутировал по-колядовски: стопки под мышкой, он раздавал их знакомым и малознакомым, а продажи – «как получится».
«Евразия»: конкурс как ярмарка — место, где пьеса не «лежит», а оживает в читках и спорах, заражает собой.
Kolyada-Plays: фестиваль как слёт племён — когда Екатеринбург на время становился столицей современной сцены.
Центр современной драматургии – то есть драматургии его учеников, к моменту открытия он был уже классик.
Гастроли: одно время он был самым популярным русским во Франции; гастроли в Москву — ежегодно.
Чтобы понять уникальность его театра — одного из сотен в России, — надо напомнить, как устроен российский театр, государственный по преимуществу. Это учреждения культуры: здания, трудовые коллективы, театральные вузы, которые куют для индустрии кадры, даже Союз театральных деятелей — якобы общественная организация — живёт в этой же системе. Государство отпустило поводья театра в Перестройку, натянуло в 2012-м и окончательно взнуздало театр в 2022-м.
На этом фоне сегодня «Коляда-театр» выглядит попросту невозможным.
Да, он тоже был патерналистским, как почти весь русский театр: всё в его системе строилось на отеческой фигуре Коляды, который мог дать работу и отнять работу, проклясть за предательство и простить, опубликовать, посоветовать пьесу кому-то — или смолчать.
Как и государственный театр, он строил репертуар по преимуществу на классике, своих пьесах (обожаемых публикой) и детских сказках, которые тоже писал сам. Логика была самая простая: за этот материал не нужно платить авторские.
Принципиальная разница в том, что его театр был независимым. То есть — частным.
Его ближайший родич — московский Театр.doc. С той разницей, что у Коляды была актёрская труппа и он платил зарплату своим артистам и другим сотрудникам. Каждый месяц. Чего это ему стоило — знает только он и его бухгалтер. Он сам говорил, что бюджет театра составляют авторские, которые ему платили в других местах: там, где шли его пьесы, там, где он ставил как режиссёр. Это похоже на правду.
Частный театр с труппой и репертуаром — кроме Коляды такой театр смогли построить московский режиссёр Сергей Женовач и олигарх Сергей Гордеев: построили СТИ, но не потянули — в конце концов ушли под государство. А «Коляда-театр» оставался частным — и поэтому вечно уязвимым, вечно в войне, вечно на износе. Театром Коляды. Копией самого Коляды.
Если не знать его, можно представить себе рачительного хозяина, который держится порядка и дисциплины. Но Коляда был другой породы.
Лоевский вспоминает:
«Я Кольку-то знаю ещё студентом. В в Свердловской драме я работал администратором, а он был молодым артистом, в массовках был занят. Танцевал в “Хануме” “танец “Авлабар”. А потом там была пьеса “Остановите Малахова” про подростка-хулигана. И Колька блестяще сыграл его и стал заметным артистом.
Начал писать прозу. Вообще он всё время писал, была такая газета в драме — “За мастерство”. Вот он писал в эту газету. Писал рассказы, поступил в Литинститут.
Помню, я шёл выпившим ночью откуда-то. И встретил Коляду, выпившего тоже. Он шёл навстречу. И он говорит: у меня в газете опубликовали рассказ, сейчас я тебе прочитаю. Это было часа два ночи. Мы встали под фонарём на улице. И он мне читал свой рассказ».
И дальше — главное, то, что Лоевский формулирует как характеристику Коляды (не как похвалу):
«Самое главное в Коляде — то, что делает его абсолютно русским артистом, русским театральным деятелем и вообще очень русским человеком — это удивительное соединение скоморошества и юродства. Эти две его ипостаси… они в нём жили, боролись, давали творческий импульс. Он всех посылал нахер. А потом извинялся. И плакал, и говорил, какой он виноватый.
Звонил он по ночам. У него была записная книжка, я был на “Л”. Я попадал в четыре утра, где-то полчетвёртого. Он звонил и извинялся: “Прости меня, Алик, прости, я больше никогда не буду”.
Проходило время. Он звал меня смотреть свой спектакль, после спектакля спрашивал: “Ну что скажешь?” Я: “Коля, три минуты сократи”. “Пошёл ты нахер! Ты ничего не понимаешь! Иди вон из театра!”
А через неделю — звонит».
Скоморошество в нём особенно слышно в политических историях — потому что там он говорил без внутреннего цензора, как есть, и потом сам удивлялся последствиям.
«А это одна из великих историй: — как он поддержал Путина, знаешь это? В 2012 году он стал “доверенным лицом Путина”. Когда об этом объявили, неизвестные обклеили его машину наклейками — “Путин в поцелуях”. И театр облепили фальшивыми афишами с Путиным. И вот он собрал пресс-конференцию. И выступил. Говорит, что мы вообще-то — для людей, кто попросит меня — я всех поддержу. Такую скоморошью речь произнёс. И тут встаёт какой-то человек и говорит: “А Навального вы поддержите?” И Коляда говорит: “А кто такой Навальный? Если хороший человек — поддержу, а если плохой — поддерживать не буду”».
Другая история — уже из последнего времени, когда на российской сцене снова время отмен. «Коляда-театр» собирался на традиционные большие гастроли в Москву, — и вдруг выяснилось: актёра Олега Ягодина нужно «заменить во всех спектаклях», иначе гастролей не будет. Коляда в открытом письме объяснил отказ ехать кратко — и по-скоморошьи, языком власти: «Своих не бросаем».
А дальше — тот самый колядовский поворот: он рассказывает, как после начала войны «затыкал своим артистам рты», пытался решить всё «келейно», звонил «большому человеку» в Москве. И проговаривается: мол, Ягодин вместе с театром ездил играть спектакли в Севастополь — то есть по нынешним правилам «вроде бы должен быть прощён». И в этом «вроде бы» слышно не оправдание даже, а растерянность скомороха который пытается найти правила там, где они не работают.
Ранние пьесы принесли ему репутацию автора «маргиналов». Но «маргиналами» после Перестройки быстро прозвали людей, проигравших битву жизни — хотя в той реальности проиграло всё население. Коляда и сам был из таких.
Ставил спектакли он с девяностых, но свой режиссёрский язык нашёл в «Ромео и Джульетте»: карнавал на свалке человеческой истории, где двое детей — крупная девочка и угловатый подросток — кормили друг друга конфетами и лепили друг другу на лоб не поцелуи – фантики.
И в пьесах, и в постановках — по Шекспиру, Чехову или Уильямсу — он трезво смотрел на человека: придёт время, и тот продаст, предаст, сломается. А потом у него всегда открывалась дверца — и вываливалась жалость к человеку. Потому что этого человека — слабого, смешного, жалкого — невозможно не любить.
Сегодня, из 2026-го, особенно трудно поверить, что он вообще мог существовать — он сам и его театральная автономия. И всё-таки он жил. Ускользал. Выкручивался. И мог бы сказать о себе, как философ Григорий Сковорода: «Мир ловил меня в свои сети, но так и не сумел поймать».
Горе, что он ушёл. Счастье, что он был нам дан.
*финальная реплика героини из пьесы Теннесси Уильямса «Орфей спускается в ад»