На сцене театра «Шалом» показали премьеру спектакля «Сертификат жизни», выпущенную Михаилом Бычковым в продюсерском центре «ДА». О том, как возник этот проект и почему он нужен именно сегодня – Ольга Фукс.
Вначале было слово – пьеса австралийского драматурга Рона Эйлаши, нашего современника, врача по первой профессии, по количеству написанных пьес идушего на рекорд Лопе де Веги. «Все пьесы у него разные», – уверяет переводчица пьесы Ольга Варшавер, которая перевела всего лишь шесть пьес Эйлаши (сейчас занимается седьмой) и стала его агентом в России.
Потом – «три высокие женщины»: Вера Бабичева, Евгения Симонова и Зоя Кайдановская. Когда-то они играли пьесу Олби и так сдружились на том спектакле, что захотели повторить свое партнерство.
Затем – Михаил Бычков, которого нашли эти актрисы.
И наконец – продюсерский центр «ДА» или попросту журналист и продюсер Дарья Андреева, которая создала центр под этот проект (а теперь подумывает о следующих). Вот в таком порядке сложилось это предприятие (российская премьера), у которого нет бюджета на рекламу, но сарафанное радио уже передает о нем весть.
Знаменитый вопрос Теодора Адорно: возможна ли поэзия после Освенцима встает перед обществом вновь и вновь в разных вариантах. Один из вариантов – тот, на который приходится отвечать и автору этого текста и его возможным читателям: возможен ли театр, когда идет война, когда коллеги сидят в тюрьме и еще множество этих «когда». «Сертификат жизни» попадает в это сплетение, хотя формально вопрос звучит: как сегодня говорить о Холокосте? Да так и говорить, ведь разговор не окончен, а тема неисчерпаема и формально ничего еще не закончилось, а разгорелось с новой силой, утопив все лозунги «Никогда больше».
Но дело в том, что «Сертификат жизни» – не о Холокосте, хотя формально это главная тема пьесы. Он не о катастрофе, а о будущем после катастрофы, о детях, родившихся после неё, но унаследовавших все её травмы, о том, сколько поколений заплатит Ей свою дань, прежде чем острота темы начнёт затухать (при обязательном условии, что действительно «никогда больше»).
Иными словами, «Сертификат жизни» – о нашем ближайшем (дай Бог, если ближайшем) будущем. Он и есть то самое зеркало перед лицом эпохи, которая, как молодящаяся дама, вдруг находит у себя первые черты необратимых изменений.
«Сертификат жизни» по-своему легко соединяется с другим спектаклем Михаила Бычкова, «Академией смеха» (по пьесе Коки Митани), тоже сыгранном актрисами (Яной Кузиной и Натальей Шевченко). Та же форма интеллектуальной клоунады, где живое, спонтанное, талантливое, дерзкое, неприятное вступает в схватку с мертвечиной, цензурой, запретом, бюрократической формальностью и страхом. Даже поле схватки похоже: стол цензора в «Академии смеха» или стол немецкой чиновницы, выдающей пособия евреям, пережившим Холокост, в обмен на предъявленный Lebensbescheinigung, сертификат жизни. И выходят на эту арену клоунессы: там Цензор и Автор с ярко намалеванными щечкамиздесь еврейка Клара Рейх, ее взрослая дочь Хильда в детском платьице и с подвязанным флюсом и немецкая чиновница Эрика в безразмерном пиджаке и в гигантском галстуке. И там, и тут время порезано на равные отрезки: Цензор отправляет Автора до завтра, чтобы ночью тот совершил невозможное – изменил замысел и создал новое произведение; между визитами Клары с Хильдой к Эрике каждый раз проходит год и лишь в финале время убыстряется, и для кардинальных изменений становится достаточно полугодия. И там, и там сквозь клоунские маски по мере действия проступают люди, маски сползают, амплуа перемешиваются, плоские фигурки обретают объём, а пропасть между людьми зарастает, как хирургический шов, стягивающий порезы. Этот сюжет –наглядный пример очеловечивания (не путать со счастливым концом, его здесь не может быть), обретения лица, души, судьбы, непереносимой правды о себе самом дарит зрителям горестный оптимизм.
Не раз подмечено: израильтяне, пережившие Холокост, никогда не покупали ничего немецкого. Bosch, Volkswagen и прочая продукция брезгливо обходилась стороной. Но их дети, а тем более, внуки восстановили экономическое равновесие – жизнь идет своим чередом. Многие из узников концлагерей брезгливо отказывались от немецкого пособия. Но Клара Рейх (Вера Бабичева), видимо, вынуждена принимать его, и единственное, чем она может досадить сегодня немцам, это издеваться над их документом, подтверждающим жизнь: мол, вот же она я, живая, какого рожна вам еще нужно, смотрите мне в глаза, а не в свою бумажку, смотрите – не отворачивайтесь. Седая как лунь старуха с безумным и цепким взглядом, который сканирует современников как рентген, но по-настоящему зафиксирован только на одной картине прошлого: как убивали её мужа, её дочку Хильду, её блестящее будущее, её саму. Вся последующая жизнь свелась к формуле: победить Гитлера, то есть выжить и жить вечно. Она побеждает его фанатично, везде и во всём: повторно выходит замуж за нелюбимого, называет тем же именем свою новую дочь, бесконечно издевается над немецким языком и орднунгом, каждый раз находя повод для гордыни, подделывая или «забывая» бумажку – сертификат жизни, позволяющую ей считаться живой среди живых. Эта сбитая оптика не дает ей видеть живых людей в окружающих: в единственной дочери, Хильде-2 (Зоя Кайдановская), она не видит никого, кроме помощницы и доказательства своей жизнестойкости; в немецкой чиновнице Эрике (Евгения Симонова) – никого, кроме врага. Актрисе явно есть, откуда доставать в себе самой опыт невосполнимых потерь и гордое изумление – смотрите, я ещё жива, ещё могу дать вам «прикурить». И это точное сочетание клоунады с исповедью производит сильное впечатление.
На седой голове Клары горит красный берет, а дочь выкрашивает голову во всех оттенки розового, точно мешает белое с красным. «Ради пряди», — насмешливо гасит порывы дочери Клара, понимая (и втайне страшась этого), что нашелся мужчина, ради которого она старается выглядеть привлекательнее. Зоя Кайдановская в нелепом детском платье и с огромным флюсом играет Шута при Короле – нелепое посмешище, которому, однако, дозволено говорить Кларе правду. Мать родила её в отместку Гитлеру, и даже именем привязала её к погибшей единоутробной сестре, которую Хильда никогда не видела и которую не может заместить в материнском сердце. Теперь ей предстоит тяжелейший путь обретения себя, пересоздания себя. Автор пьесы дарит ей такую возможность, но в неё можно и не верить.
Наконец, Эрика, чьи волосы черны как смоль, как осознанная вина немцев. Поначалу – это грозная чиновничья хала, а в конце – мелкий еврейский бисер: выходит, дочь еврейки и дочь немцев подружились вопреки всем катастрофам мира, и парикмахерша Хильда сделала новую Эрике прическу. Таких говорящих деталей в этом аскетичном спектакле немало.
Эрика – сильнейшая работа Евгении Симоновой – современный Христос, который отправляется на личную Голгофу, чтобы искупить грехи рода. Пусть не всего человечества, а собственной семьи. Она обрекает себя на эту работу со скучными документами и горящими гневом глазами евреев, требующих от нее ответа за всех немцев – работу следователя (за вожделенными пособиями пристраиваются в очередь проходимцы всех мастей) и психолога, психиатра, измерителя душевной боли. Чтобы докопаться до правды собственного рождения – кем был её отец, чей род она продолжает. В итоге, правдой об отце – «коммунисте», на деле оказавшемся стукачом, отхлестывает её по щекам та же Клара. В маленьком изумительном вставном номере, где Эрика, оставшись одна, поёт зонг Брехта, выплакивая свою боль, и снимает огромный красный галстук, память об отце-герое, который оказался «капо» (стукачом). Снимает, чтобы выбросить, сменить на чёрный, но прежде баюкает его, как ребёнка, которого у неё никогда не будет, – и тогда род стукача естественно прервётся. Ведь историческая правда в том, что наряду с евреями, отказывающимися от немецких подачек, были и немцы, отказывающиеся иметь детей. Мне же вспомнился рассказ режиссёра Георга Жено, который в детстве гордился тем, что оба его деда НЕ воевали (многие наши немецкие ровесники этим гордились). А потом узнал, что один его дед был единственным выжившим в родном еврейском местечке, а другой, тоже родной по крови, но не известный своему внуку, – офицером СС. С этим обретённым знанием Георг и стал заниматься документальным театром, доказав, что знание правды может стать не только травмой, но и рычагом, на котором поворачивается твой мир. Главное, от неё не отворачиваться: иначе вас не существует.