В декабре в Тель-Авиве, в Яффе состоялся очередной Yaffa Fest – фестиваль искусств, организованный театром Гешер. В этом году его проводили не летом, как раньше, а в ноябре и декабре. Наш корреспондент Дмитрий Лисин посетил русскую часть программы, то есть, события на русском языке. А еще – побеседовал с некоторыми ключевыми героинями фестиваля, лозунг которого на этот раз: She-Stage.
1. События
Одним из главных событий русской программы на сцене Ангара, принадлежащего Гешеру, стала читка пьесы экс-главреда журнала «Театр» Марины Давыдовой Land of No Return. Пьеса переведена на несколько европейских языков, а ее читки прошли в разных странах: на румынском SIBIU Fesival, австрийском Salzburg Festival, итальянском TRANSART и на других смотрах. Поскольку по итогам читки «Гешер» рассматривает возможность постановки пьесы в режиссуре самой Давыдовой, редакция приняла решение убрать из текста описания и спойлеры. Мы надеемся в будущем отрецензировать уже сам спектакль (прим.ТЕАТРЪ).
Алиса Хазанова разыграла повесть Марии Степановой «Фокус» – это пока лучшее, на мой взгляд, произведение релокантской литературы в жанре «психогеография». И дело не в том, что практики ситуационистов, друзей Ги Дебора в 1960-70 годах, важны всем видам искусств, а в том, что живой опыт вынужденного «отъезда в никуда» составляет главный интерес нынешней русской литературы. Алиса Хазанова, человек мира и артистка, отметившаяся на многих сценах, знает переживания героини повести как никто другой. Остановился поезд, потерялся поезд, как и положено на европейских железных дорогах, – заодно потерялась и героиня повести. Оказывается, все попытки строить из себя нормального, переселившегося в Европу человека провалились. Неузнаваем и внешний, и внутренний ландшафт. Миром правит сплошная ошибка восприятия, гоняющая героиню из состояния ложной нормализации в состояние истерики, паники, самообесценивания. И только цирк, универсальный трикстер, встреченный на пути блужданий и забытья, проводит героиню сквозь горнило инициации. Чтобы принять новую устойчивую форму, надо полностью отрешиться и потерять старую. Что такое форма, это пусть Аристотель думает, а нам важно, что произошел наглядный, целительный дрейф релоканта, чего и нам всем желаю.
Режиссер и художник Анна Викторова и Albertcompany, представили кукольный спектакль Don Q. Роман Сервантеса дал такого персонажа, что и через тысячу лет Дон Кихот будет править глубинным знанием (о человеке), превращенным в символическую куклу. Этим совершенно по-детски, прямодушно пользуется режиссер. Образы как бы исходят из одряхлевшей куклы – странного рыцаря, вспоминающего свою жизнь или свое посмертие. Ростовая кукла похожа на одного из тысяч инвалидов, которых катают на инвалидных колясках специальные люди, метапелет (сиделка или социальный работник по-израильски) по набережным Израиля. Микро-куклы в вертепе, вот главная фишка метафорического шоу. Они на просвет показывают, каков на самом деле человек, воображаемый Дон Кихотом. Это летающий, свободный и бьющийся за свободу человек. Вечная любовь к Дульсинее, поклонение мировой женственности, превращает дряхлого инвалида Дона Q в юного рыцаря, буквально оживляет его, как Феникса. И вдруг я увидел поразительный образ — метапелет, помогающая инвалидам в Израиле. То есть, коллективная Дульсинея способствует преображению символического «рыцаря из катаров», адепта куртуазной любви, продолжает глубоко сокрытую линию средневекового культа дамы. И это можно только приветствовать.
Фильм Дарьи Виолиной и Сергея Павловского «Исчезнувший театр» поразил своей свободой. Последние четыре, а может, и все десять лет невозможно представить такие фильмы в московских кинотеатрах. А когда-то фильмы Дарьи и ее семьи собирали миллионы российских телезрителей. Я был шокирован тем, что совсем ничего не знал о расстрелянном латвийском театре «Скатуве», хотя он находился в 1930-х годах по соседству с Союзом Театральных Деятелей (где я работал последние годы перед нынешней войной). В фильме появляются такие уникальные люди, как Мария Лейко, Анна Лацис, Освальд Глазунов, Всеволод Мейерхольд, Соломон Михоэлс, Вальтер Беньямин, Бертольд Брехт. Истории двух главных женщин латышского театра «Скатуве» в центре Москвы трагичны, символичны и невероятны. Одна, прима довоенного мирового кино, отказала влюбленному Вальтеру Беньямину, переехала в Москву, снискала восторг московской публики, и была расстреляна в один день 1938-го года – вместе со всем театром, включая осветителей, бутафоров и кассиров. Другая, возлюбленная Брехта, стала главным режиссером этого театра. И она выжила, отбыв десять лет в ГУЛАГе, и вернулась в Ригу, стала главой латышской театральной школы. А уж история Освальда Глазунова (Глазниекса) – директора театра «Скатуве», и вовсе детектив, способный украсить самый мрачный комикс. Он остался жив благодаря роли в кино о наркоме железных дорог (или благодаря тому, что был осведомителем НКВД). Потом приветствовал приход немцев, оказался в Латвии, ездил с рижским театром развлекать немецкую армию. После войны попал в ГУЛАГ, стал руководить гулаговским театром, а в финале – погиб на грузовике, перевозившем его лагерный театр: грузовик был сбит поездом. Истории и расследования такого рода, на мой взгляд, – главное достижение документального кино 21 века.
«Соловей Андерсена» по пьесе и в постановке Авдотьи Смирновой мне был интересен двумя аспектами. Посмотреть на артистов Гешера и понять модный тренд превращения любой сказки в нечто, напоминающее Театр.doc, куда бы он ни переместился. И хотя это был эскиз в Ангаре, а не сам спектакль на большой сцене Гешера, создателям удалось внятно показать сказочность, невероятность нынешней государственной власти и чиновничьей жизни во всем мире. Всегда есть тиран, император, поначалу ничего такого не понимающий и не делающий, и есть главный трикстер-клоун, адепт творческой и прочей свободы, в данном случае, – Соловей. Никита Гольдман отличный актер, особенно в роли Соловья. Шизоидность императора, у которого есть брат, отлично показана. И я подозреваю, не в последнюю очередь – вследствие качественной инсценировки сделанной театроведом Ольгой Федяниной.
Концерт московской группы Fire Granny, обожаемой студентами театральных вузов, удивил слаженностью и хронической приверженностью все к тому же ироничному буги-вуги и трип-хопу. Да и саму группу можно назвать театральной, ведь старший из Золотовицких, Алексей (голос и клавиши) – уже солидный актер и режиссер. А младший, Александр (битмейкер), – актер, снявшийся в продвинутых фильмах, ученик самого Олега Кудряшова. Они представили новый альбом «Мы еще не умерли». Со сцены, между песнями, в процессе непрерывного конферанса Алексея Золотовицкого, звучали эзотерические имена Даниила Хармса, Дмитрия Данилова, Андрея Родионова, радовавшие всех, кто в теме. Впечатлил Олег Гурин, редактор и переводчик компьютерных игр, – своей губной гармошкой. На бас-гитаре – Артем Клименко, одновременно звукорежиссер, записавший диски группы. Так что группа универсальна, автономна и зависит только от самой себя. После того, как группа исполнила старые хиты, вышла актриса и певица Маша Лапшина, ее голос – намек на новый период жизни Fire Granny.
Финальный, самый ожидаемый хит представил Иван Вырыпаев*, привезший спектакль «Единственные самые высокие деревья на земле». Публика ломилась на Чулпан Хаматову. Но кроме нее играли не менее интересные люди: Василий Зоркий и Мария Машкова. На обсуждении после спектакля, Хаматова призналась, что материлась со сцены первый раз в жизни. На обсуждении случился невероятно комический, в древнегреческом смысле, эпизод. Человек на первом ряду вдруг заревел благим матом: «Где мои 350 шекелей, я ехал три часа до театра, на какую ерунду пошли мои шекели. Я 40 стран объехал и видел лучшие спектакли мира. Я-то думал, что увижу хоть какое-то развитие темы, а вы даже в мате не продвинулись ни на йоту!» Другая зрительница, причем дантист, горько сетовала, что не успела на само шоу, только на обсуждение, не увидела любимую Чулпан в деле, а муж теперь подаст на развод, и уже спрашивает по телефону: «Где ты была?». Тут Иван Вырапаев встрепенулся и предложил написать пьесу на эту тему. Вообще говоря, обсуждение со зрителями стало весомым довеском спектакля, вернее, перфоманса. Как будто в огромный зал Гешера пришла «Любимовка». Провокативность текстов польского буддиста, а может, древнего гностика Вырыпаева* давно известна, но в Израиле это ощущалось особенно свежо. Хаматова модифицировала свой голос до уровня комикса, они с Марией Машковой как будто две американские девчонки сорока лет, пародирующие Бивиса и Батхеда, гопнических героев древнего мультика. Причем Мария Машкова материлась хлестко и со знанием дела. А Василий Зоркий, наоборот, играл безматерного интеллигента не от мира сего. Его персонаж сбрендил, — с точки зрения двух подруг на сцене, — предложив единственный выход: превратиться в невидимые, единственные и самые высокие световые деревья, бредущие обратно в райский сад, ну, или хотя бы не забывать о такой возможности. Главная же филологическая идея короткого и яростного перфоманса — не важен язык, матерный он или нежно литературный, это всего лишь связка и клей для мысли и чувства. А мысли и у нашего поколения, и у соседних поколений одни: как возможна человеческая жизнь, если она обнулена абсолютным неверием в значимость человека, если правит вечная война. Метафорически говоря, в этом перфомансе за кадром, за бортом как бы американской свободной жизни слышатся панические, тоскливые песни уныния. Эти матерные песни — подсознание жертв вечной войны против человека. Какое уж там доверие людям и вера в божественные дела? Один лишь голимый мат, который как раз и не мат, а мантра глубочайшей печали, где ни одного звука изменить нельзя. К структуре вырыпаевского языка режиссер Микола Мишин ничего добавить не мог, ведь разомкнутость такого рода текста поразительна. На каждой другой сцене этот текст будет звучать совершенно по-разному.
* ПО ВЕРСИИ МИНЮСТА, ИВАН АЛЕКСАНДРОВИЧ ВЫРЫПАЕВ ЯВЛЯЕТСЯ ИНОАГЕНТОМ. А ТАКЖЕ ВНЕСЕН В ПЕРЕЧЕНЬ ТЕРРОРИСТОВ И ЭКСТРЕМИСТОВ.
2. Интервью
Лена Крейндлина, режиссер, генеральный директор театра Гешер.
– Лена, как образовалась внутренняя тема фестиваля этого года: She-Stage?
– Просто так случилось, что у нас на фестивале вдруг образовалась огромная женская энергия. Наши ведущие артистки, принимающие участие в фестивале: Евгения Додина, Нета Рот, Эфрат Бен-Цур, – это одновременно и основная сила в труппе Гешера. Так что мы отметили в теме фестиваля этот интересный факт. Нашим авторам и актрисам не требуется скидка за то, что они женщины, понимаете? Мне кажется, это вообще в сейчас происходит в мире искусства, да и не только там. Из пяти самых больших театров в Израиле – директорство четырёх отдано женщинам. Наверное, это зов времени, восстановление справедливости. Потому что долгое время и драматурги несправедливо мало выписывали женских персонажей, вплоть до того, что на десять мужских был один женский образ. А теперь не так, наши ведущие артистки нарасхват, на них делаются спектакли, пишутся пьесы, и я этому радуюсь. Да и общая ситуация: премьер-министры, президенты – женщины. Мы в тренде. Хотелось бы, чтоб и в Израиле премьер-министром стала женщина. Хозяйство страны от домашнего хозяйства только размерами отличается. Здесь рядом лежит и важнейшая вещь: авторство. Наши авторы на фестивале: Мария Степанова, Марина Давыдова, Дуня Смирнова, Дарья Виолина, Анна Викторова. Художники-сценографы тоже зачастую женщины. Женская слабость, гибкость нередко сильнее мужской силы. Но всё равно, несмотря на факт мощного присутствия женщин в современном искусстве, основным мерилом остается талант. Пол, возраст, национальность в театре не важны. А если нечего сказать миру, не поможет ни пол, ни возраст, ни национальность. И потом, внутренняя тема этого фестиваля She-Stage входит в наш общий слоган existing together, а темы произведений важны сами по себе: война, материнство, выживание, художник и власть. Сосуществование касается не только разных национальностей в плавильном котле в Яффо. Это касается и разных фестивальных форм, и разного рода художников: мы можем себе позволить и читки, и кукольные спектакли, и музыкальные вечера, и кинопоказы, и встречи.
– Что происходит нового, на ваш взгляд, в театральной повестке театра Гешер и в целом Израиля, – в связи с новейшей алией, приездом десятков артистов, режиссеров, музыкантов и художников из России?
– Приехало очень много людей. К нам многие приходят, потому что мы пытаемся помочь и дать работу. И фестивали последних трех лет держатся на тех, кто только что приехал, и так не только в Израиле. Сейчас вообще границы стерлись, мы находимся в общемировом культурном пространстве. Все соединилось, не различаются Тбилиси, Ереван, Баку, Рига, Берлин, Париж, Лондон, Барселона, Тель-Авив. Мы были в Лондоне на гастролях, а параллельно там шел спектакль Саши Молочникова «Чайка. Little story», который он привез из Америки, но он ведь и у нас в Гешере поработал. А в это же время у Кирилла Серебренникова в Париже шел спектакль «Гамлет». А после Лондона мы сразу поехали в Тбилиси на фестиваль, а оттуда в Баку. А другой наш спектакль в то же время поехал в Нью-Йорк, Сан-Франциско и Лос-Анжелес. Сейчас все везде перемешано. За последние три года жизнь изменилась, потому что две огромные войны объединяют и связывают темы, важные для всех. Мы живем в очень маленьком мире, где у всех одни и те же проблемы, хотя и разной степени болезненности.
– Лена, а в театре Гешер кто пригодился из последней алии?
– У нас большое количество новых людей работает в техническом составе, они бутафоры, осветители, монтировщики, звукорежиссеры. И на сцене уже играют ребята, которые приехали. Причем вовсю играют, и даже на иврите. Никита Гольдман, Полина Пахомова, Толя Белый, Руслан Барабанов играют ведущие роли. Мы вспоминаем, как приехали сюда 35 лет назад, и вот опять чувствуем родственные души.
Алиса Хазанова, актриса, режиссер, хореограф. С 2005 по 2021 год снялась в 17 фильмах, в том числе, в фильмах Николая Хомерики, Валерии Гай Германики и Ренаты Литвиновой. В «Электротеатре Станиславский» играла в спектакле Филиппа Григорьяна «Сияние», где исполнила 12 песен Егора Летова и Янки Дягилевой. На фестивале в Яффо показала эскиз моноспектакля по повести Марии Степановой «Фокус».
– Алиса, я прочитал, благодаря вашему спектаклю, повесть Марии Степановой. И понял: миром опять правят ситуационисты, друзья Ги Дебора из 70-х, их главные понятия – психогеография и дрейф – управляют жизнью релокантов. Ваши ощущения в последние годы похожи на ощущения героини «Фокуса»?
– Да, я понимаю, о чем речь. Мое желание прочитать со сцены этот текст было вызвано тем, что во многом мои ощущения совпали с тем, что испытывала героиня Степановой. Там есть описание ощущения постоянного падения, независимо от того, сидишь ты, лежишь или ходишь. И нет ощущения почвы под ногами. Для меня стало сюрпризом, что это со мной случилось, но я это ощущение физически чувствовала. Изменилось и ощущение времени: первые полтора года после отъезда слились в бесконечный месяц. Совпало и то, что ты не знаешь теперь, кем являешься, себя надо переизобретать заново. Но я люблю то дело, которым занимаюсь, и хочу им заниматься дальше. Хотя в какой-то момент это было совсем не очевидно.
– Как, по-вашему, изменилась театральная ситуация Европы и Израиля вследствие массовой релокации российских художников? Знаете ли вы театральных людей, смогших не пропасть поодиночке, а наоборот, адаптироваться, инициироваться в новые театры новых стран и городов?
– Я не эксперт в этом вопросе, но мне кажется, люди, сумевшие встроиться в систему и европейского, и израильского театра – есть. Для этого потребовалось какое-то время, но афиши говорят сами за себя. Люди, уехавшие из России, работающие на других территориях, будут объединяться в художественных проектах, а кто-то будет сам по себе. Конечно, ощущение того, что ты работаешь с единомышленниками в команде, придает силы. Так было у нас с Максимом Диденко, когда мы выпускали спектакль «Последнее слово», который шел в Берлине, гастролировал в Лондоне и в Израиле. Есть Кирилл Серебренников, который несет вымпел этой самой адаптации, причем несет давно, работая на других территориях. Вообще, можно точнее ответить на такие вопросы, просто разглядывая афиши в разных странах. Обязательно что-то неожиданное встретится, наших имен все больше.
Дарья Виолина, автор и продюсер документальных и художественных фильмов, получивших множество призов российских и мировых кинофестивалей. На Яффа-фесте был показан ее «Исчезнувший театр» (2024).
– Дарья, как и чем можно объяснить, что на нашей планете периодически появляются условия для возможности тотального уничтожения людей? Может, это метафизика?
– Да, Дмитрий, из века в век в разных точках планеты повторяется история чудовищной жестокости. Геноцид, Холокост, массовые репрессии. Почему без суда и следствия уничтожались миллионы мирных граждан? Я не сильна в метафизике, и у меня нет точного ответа, кроме того, что история ничему никого не учит.
– Но некоторые ответы у меня после вашего горького, и, в каком-то смысле, детективного фильма сложились. Переплетение кошмара сталинских массовых репрессий и попытки исследования одной судьбы на фоне этой эпохи – сильно действует.
– Так сложилось в нашей совместной с моим постоянным соавтором Сергеем Павловским, фильмографии, что большая часть наших документальных работ связана или с историей Холокоста, или с историей сталинских репрессий. И еще несколько фильмов про театр затесалось в нашу кинобиографию. А в случае с картиной «Исчезнувший театр», нам удалось совместить репрессии и театр, потому что прекрасный латышский театр «Скатуве», работавший в центре Москвы целых 19 лет, был расстрелян в один день, 3 февраля 1938 года. Судьба целой труппы была решена одним росчерком красного сталинского карандаша. Мы много лет занимались этой темой, я сама из семьи репрессированных. Мне казалось, что я знаю об этом почти все, но услышав в Риге историю «Скатуве», поняла, что, по определению писателя Юрия Трифонова: «Этот колодец не имеет дна». Удивительным образом, ни в России, ни в Латвии почти ничего не знали о трагедии расстрелянного театра.
– Как становится возможна такая урезанная, куцая память?
– Память у народов, и, особенно, у политиков оказалась очень коротка. Сегодня снова страдают люди свободной мысли, в том числе, театральные деятели. Во всех странах бушуют антисемитские митинги, — это ведь происходит в мире, где шесть миллионов евреев погибли в Холокост. Будем честны, долгие десятилетия люди думали, что это никогда не повторится. Такой силы была сделана прививка, что казалось: антисемитские лозунги нигде и никогда не зазвучат. Но также думали мы и про сталинские репрессии после 30 лет свободы и демократии в России. Не могли предположить, что снова будут ставить памятники Сталину и нести цветы к его барельефу в метро. В день памяти 30 октября мы читали имена невинно расстрелянных, тысячи людей собирались у Соловецкого камня. Мы возвращали имена и думали, что обратной дороги нет.
– Вы собираетесь снимать игровой художественный фильм на эти темы, или в планах продолжение работы в документальном жанре?
– Сейчас мы с Сергеем Павловским делаем картину, связанную с эмиграцией, но не нынешней, а той, что случилась в начале ХХ века. Работая с архивами, материалами, мемуарами, я испытываю то, что можно назвать дежавю. Все, что происходило сто лет назад, вернулось на новом витке, новом вираже истории. И те же судьбы, те же страдания, те же надежды. Удивительным образом, раз в столетие история повторяется, и снова возникает надежда: скорее бы свет победил тьму. Что же касается художественного кино, то в 2004 году мы с моими родителями, кинорежиссером Дмитрием Барщевским и драматургом Натальей Виолиной, то есть «семейным подрядом», где продюсером был мой брат, Антон Барщевский, сделали кинороман «Московская сага». Это была экранизация известного романа Василия Аксенова: 22 серии с огромным успехом шли на Первом канале в прайм-тайм и били все тв-рейтинги. Нам посчастливилось работать во времена, когда фильмы на такие темы каждый вечер смотрели миллионы людей. Роман Аксёнова и наша киносага охватывали времена с 1925 по 1953 годы. В центре повествования – огромная семья, клан русского врача. История включала множество эпизодов и сюжетов, связанных и со сталинскими репрессиями, и с Великой отечественной войной. Мы постарались включить историю нашей семьи, моей бабушки – узницы Акмолинского лагеря жен изменников родины (АЛЖИР). Многие ее воспоминания были вплетены в ткань киноповествования. Я думаю, «Московская сага» была очень серьезной художественной работой о судьбах людей на фоне истории страны. Следом мы сняли кинороман «Тяжелый песок» (экранизация романа Анатолия Рыбакова о Холокосте в СССР). Эти фильмы мы делали кровью своего сердца, не чужого. Это было важно для нашей семьи. И грех жаловаться на судьбу, эти работы находили сердечный отклик у зрителей и в России, и далеко за ее пределами. За годы гласности исвободы вышло столько мемуаров, книг, фильмов и спектаклей, рассказавших честную историю страны, что казалось, ее уже никогда не переписать. Позже мы с Сергеем Павловским сделали довольно много документальных работ, которые также были отмечены призами на фестивалях и многожды прошли по федеральным каналам. Картина «Дольше жизни» очень важна для меня, она связана с судьбами детей, переживших репрессии со своими родителями. Азарий Плисецкий, брат Майи Плисецкой, чье детство прошло в АЛЖИРе, Чингиз Айтматов, Тамара Петкевич (автор удивительного романа «Жизнь сапожок непарный»), и совершенно неизвестные, но великие и несгибаемые люди, стали героями нашего фильма. Мы искренне любим их, и я надеюсь, нам удалось сообщить экрану эту любовь. Первый наш документальный фильм, «Мы будем жить», посвящен женщинам-узницам АЛЖИРа. В 2021 году, по идее Евы Печатниковой, мы сделали фильм «Одна жизнь» – о первых массовых расстрелах евреев в России. Мы действительно старались серьезно, искренне и с последней прямотой об этом говорить. Сегодня во всем мире интерес к документальному кино отчетливо растет. Фильм «Исчезнувший театр», показанный на Яффа-фесте в Израиле, ранее получил приз на международном кинофестивале в Стокгольме. После премьеры в Риге множество зрителей мне говорили: «Как же это удивительно актуально, Дарья». И может, мне стоило бы это воспринять как комплимент, но в какой-то момент я поняла, что не хочу слышать о том, насколько актуальны фильмы о репрессиях. Потому что речь идет о моей любимой родине, о России. Я не хочу, чтобы фильмы о самых горьких страницах истории моей страны были снова актуальны. Имена безусловно надо возвращать и забывать свою историю нельзя, но только это должно навсегда стать нашим прошлым. Сейчас, повторюсь, мы работаем над картиной об эмиграции ХХ века потому, что история нынешней эмиграции еще совсем не ясна. Неизвестно, как сложатся судьбы тех, кто сегодня покинул Россию. Мы не говорим об этом в фильме, потому что есть серьезная разница между кинематографом и публицистикой, журналистикой. Когда делаешь кино, обязательно нужно расстояние. Нужна временнАя дистанция, с которой можно осмысливать, анализировать и подводить итоги. Но в процессе работы над темой исхода столетней давности, мне иногда хочется себя ущипнуть и понять, что это не сон – настолько многое схоже с днем сегодняшним. И все-таки я надеюсь, что мир остановится, опомнится и станет чуть более милосердным.