С 28 марта по 12 апреля в Нью-Йорке, в театре La MaMa Experimental Theatre Club идут показы спектакля Дмитрия Крымова «Дядя Ваня», поставленного с актёрами лаборатории Krymov Lab NYC. Онлайн-трансляцию этой премьеры посмотрела Ирина Кузьмина.
Если сегодня осмелиться публично, практически на весь свет признаться в своей мучительной, непроходящей боли, порушенных планах и надеждах, утраченных дружбах, привязанностях, любви, потере дома, сада, могил близких, то лучше всего подойдет наше все – Чехов. Его гений состоял в том, что он прекрасно умел говорить не прямо, не в лоб, а так, чтобы не поняли дураки и пошляки, поэтому избегал пафоса и буквального проявления своих нежных чувств. Он шутил, запутывал нас бесконечно, называл свои пьесы то комедией, то драмой, и как бы всегда невпопад: поди разбери, что он имел в виду. Вот и мучаемся который век, тренируемся в умении вслушиваться и вчувствоваться.
Один русский помещик и величайший писатель, титулованный граф, хорошо понимавший про страсти человеческие, недолюбливал драматурга Чехова. Как беллетриста, русского интеллигента, тонкого человека, да – любил, как автора сцены – нет. Не принимал его новаторского дара: для него Чехов недостаточно реалистично про русскую жизнь рассказывал, странно рассказывал, бессобытийно, местами абсурдно. Толстой писал: «если пьяный лекарь будет лежать на диване, а за окном идти дождь, то это по мнению Чехова будет пьеса. Лежа на диване – никакого драматического действия не вылежишь». Знаете, граф Толстой, доктор «вылежал» такое, что до сих пор сердце останавливается, не знаешь, как дышать. Забыть невозможно ни варин градусник, который разбит, ни петины калоши, ни телеграмм из Парижа, ни мальчика Гришу, утонувшего в реке; сонино небо в алмазах, разбитые пьяным доктором часы покойной мамы, просьбы о чашке кофе перед смертельной дуэлью; или другая отчаянная просьба: мама, перемени мне повязку, ты хорошо это делаешь; или: не свисти, Маша, как это ты можешь!
Если внимательно читать письма АПЧ, то многое проясняется. Обмен корреспонденцией между супругами, первым драматургом Московского Художественного и большой актрисой того же театра, изобиловал смешными животными эпитетами, местами странными медицинскими подробностями. Она, бывало, писала ему о клизмах, а он ей – о креозоте. В этом было больше эротики, пусть и скрытой, чем у Маркиза де Сада.
Как подобные чувства сыграть на сцене, как выразить полные драматизма отношения? Дмитрий Крымов, может быть, единственный сегодня художник, который умеет спрятать свои слезы, свою боль, тоску и безнадегу за бесконечной, будто бы забавной игрой, как раз за тем самым чеховским креозотом и клизмой.
Наверное, поэтому Елена Андреевна Серебрякова (Shelby Flannery) на сцене нью-йоркского театра La MaMa станет для режиссера первым голосом, через который зазвучат главные и скрытые темы. Именно в ней Крымов обнаружил центр своей сценической истории, через нее проложил все драматические линии. Он буквально раздел ее перед нами, оставив в одних чулках, трусах и корсете. Сцены из деревенской жизни обострились предельно.
Пространство спектакля, как всегда, намеренно условное, крымовское, небрежно-бумажное, черно-белое. Очень узнаваемое. Ряд стульев, на которых фронтально сидят герои – странные чеховские люди со своими нелепыми монологами-презентациями себя. Они давно нас предупреждали, говорили бесчисленное множество раз: пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было. Поэтому каждый участник спектакля «Uncle Vanya» не только настоятельно рассказывает о себе, но и показывает табличку-картонку со своим именем, чтобы мы не забыли, не забыли, не забыли. Разорившийся помещик Телегин (Amen Igbinosun) – не Иван Иванович, как по ошибке скажет Елена, а Илья Ильич: актер будет повторять и повторять, что он Илья Ильич, а потом закружится в вальсе с Еленой Андреевной. Этот вальс зазвучит музыкальным приветом, воздушным поцелуем из Москвы 2008 года американским актерам от Анны Синякиной, замечательной актрисы, сыгравшей Дмитрия Шостаковича в крымовском спектакле «Opus № 7» (он был поставлен в театре «Школа драматического искусства»).
Профессор Серебряков (малорослый артист Colin Buckingham) с простодушием особого человека будет одинаково вдохновенно рассуждать об искусстве Рафаэля и о будущей финской даче. Елене придется буквально присесть на корточки, чтобы, как в разговоре с ребенком, быть на равных, лучше его понять. Серебряков – не капризный, стареющий профессор, а наивный маленький ребенок. Он беззлобно повторяет жене, что не идиот, что все понимает об их странном неравном браке. Но ребенок не может понять взрослого.
Очень неожиданное решение, берущее точную ноту в чеховской партитуре, там, где звучит лопнувшая струна или еврейский оркестр: четыре скрипки, флейта и контрабас.
Доктор Астров (Javier Molina) не обращает внимания на почти обнаженную Елену: в запале от своих гринпис-прожектов, тычет ей между ног начертанными на бумаге картами уездных лесов. А к финалу спектакля произнесет нежнейшее ей признание – прямо при Соне и дяде Ване. Он будет, забыв обо всем, говорить и говорить про ее прекрасные волосы, глаза, губы, голос, ноги с неподдельной любовью. Ей, бедняге, ни от чего не укрыться: она так и останется сидеть в нижнем белье перед всеми домочадцами и залом. Сидеть, слушая бесконечные, ненужные разговоры. А потом страстно кинется на Астрова с вопросом: «Что есть моя жизнь?».
А ведь как хорошо начиналось: приехала из города в деревню, сняла наконец красивое дамское платье, изящную черную шляпу, чтобы насладиться природой, покоем, солнцем, а тут эти странные люди, липнущие к ней, как деревенские мухи. Монологи, монологи, монологи; мамаша, няня, ребенок-муж, чудесная Соня, огромные комичные курица и петух со своими куриными переживаниями (а они еще похлеще человеческих). Их детка-цыпленок, безжалостно отправленный няней (Tim Eliot) в суп, – отдельный трагический сюжет спектакля. Опять всех невыносимо жаль. Дядя Ваня (Zach Fike Hodges), постоянно оттираемый другими персонажами, которые хотят обязательно высказаться, вынужден настойчиво показывать свою табличку с именем. Наконец он взрывается монологом, произносит слова любви Елене, пытается объяснить ей, что умен и талантлив, он буквально кричит, чтобы она наконец его заметила. Главный персонаж – я, Uncle Vanya – это я, пьеса же про меня, она не называется Дядя Профессор, Дядя Мама, Дядя Соня, Дядя Няня, Дядя Доктор, я – твой герой. А потом начнет ползать перед всеми на коленях, отчаянно ерничая. Он хорошо понимает, что любви у него – не будет, дома – не будет, жизни – не будет, ничего не будет. С ощущением полнейшего фиаско, униженный мамашей(Anya Zicer) за свою беспомощность (в этой сцене она бросает ему самые обидные обвинения, а заодно и пистолет с криками «kill yourself») Как подлинный шлимазл, именно так она называла его, он станет палить по всем, оставляя гору трупов: по всем, кроме, любящей его Сони. После кровавой бойни пистолет полетит к еще одному убиенному, еще одной жертве – в кастрюлю с останками съеденного цыпленка.
Мы будем жить, дядя Ваня, снова заклинает Соня (Natalie Battistone), растирая слезы. Она произносит свой великий финальный монолог и растаскивает кровавые трупы со сцены. Обещает, что они отдохнут и будет у них прекрасная, чистая, легкая жизнь и небо в алмазах. Соня – почти ребенок, тащит и тащит среди этой кровавой катастрофы со сцены убитых, повторяя «мы отдохнем, отдохнем».
Талантливые, тонко чувствующие современные художники всегда слышали чеховского человека, его боль и тоску по неслучившейся жизни. Слышали эту боль как сегодняшнюю и выражали ее, даже когда это приходилось делать очень тихо. У Тимофея Кулябина три сестры задыхались от немоты, у Саймона Стоуна – говорили исключительно своими словами, но так, что Чехов бил наотмашь. У Юрия Бутусова в разных чеховских спектаклях персонажи проигрывали сцены по несколько раз: вдруг получится хоть что-то изменить и стать немного счастливее. У Петра Шерешевского в МТЮЗе (2025) профессор Серебряков – модный кинокритик, изводит всех неуместными псевдоинтеллектуальными лекциями и получает пулю от Войницкого, который тоже – не промахнулся. У Костика в спектакле Крымова (московский Театр имени Пушкина, 2021) были нелепые пластмассовые протезы вместо рук, явно заказанные Аркадиной в Харькове на гонорар. Эти руки – предел отчаяния: ни рассказ написать, ни Нину обнять, ни кусок в рот положить, а только застрелиться.
Вечная лужа в имении Сорина в том спектакле Крымова потом заполнила почти всю сцену в усадьбе Гаева и Раневской в «Вишневом саде» Антона Федорова (воронежский Камерный театр, 2024). Ненастное пространство жизни, люди, которые, как говорил Чехов, со всем замучились: с женой замучились, с имением замучились, с домом замучились, с лошадьми замучились. Они обедают, только обедают и постоянно философствуют, а в это время разбиваются их жизни.
В спектакле Крымова Uncle Vanya эта жизнь, нелепая, смешная и дурацкая, опять проиграна. Дядя Ваня произносит уже никому ненужные слова любви почти в темноте, на деревенском кладбище. Теперь «все тут».