На театральной площадке MOÑ в Казани перед самым Новым годом вышла премьера Кирилла Люкевича «Затворник и Шестипалый» по первой повести Виктора Пелевина. К месту и ко времени тут оказались и текст инсценировки Насти Федоровой, и жанр черной буффонады, и сюжет о двух изгнанниках, не намеренных сдаваться.
Российский театр время от времени обращался к этой повести, начиная с момента ее первой публикации в 1990 году в журнале «Химия и жизнь». Но в последние годы новых постановок не случалось, что даже удивительно, потому что речь в повести идет о «социуме» цыплят-бройлеров, которых выращивают на комбинате имени Луначарского на убой. Но оптика желторотых созданий с куриными, соответственно, мозгами такова, что фабричные люди кажутся им богами, 70 дней от рождения до смерти – путем к великой цели, а преддверие конца именуется «решительным этапом». Ну а философов и непохожих «социум» изгоняет, дабы первые не вносили смуту в наивно-пафосное мировидение большинства, а вторые не портили идеальных показателей. И да, конвейерная лента, по которой движется к роковому «цеху номер один» очередная партия цыплят, отгорожена от остальной реальности «Стеной Мира», дабы даже мыслей о том, что где-то есть и в принципе возможно что-то еще, у бескрылого недоптичьего народца не возникало.
Ко всей этой оруэлловского типа метафорике (пристрастия юного Пелевина очевидны) Настя Федорова добавила реплики-афоризмы, вложив их в уста мудреца-Затворника, а количество действующих лиц сократила до двух, Затворника и Шестипалого, оставив остальных за пределами зрительской видимости. Художник Люба Полуновская установила в центре камерного сценического пространства лишь одно крупное сооружение – ту самую Стену Мира, за которую цыплятам (как свидетельствует знак на двери) нельзя, как волкам за флажки в песне Высоцкого. Вот и все предлагаемые обстоятельства. Петербургский режиссер Кирилл Люкевич обошелся с ними по-свойски, приложив к ним уже опробованный им в пермском Театре-Театре жанр не просто драматической буффонады, а буффонады с кровавыми подробностями. Черный юмор, еще и предметно воплощенный, добавил зрелищу остроты и актуальности. Но главная удача спектакля – кастинг. Две молодые актрисы, Настя Радвогина (Затворник) и Ай Ахметова (Шестипалый), умудряются, мастерски дозируя эксцентрику и психологию, разыграть сюжет о пробуждении разума от сна – как о возможности спасения.
На фото – сцена из спектакля «Затворник и Шестипалый» © Пресс-служба Театральной площадки MOÑ
Именно игра актрис, которые поначалу возникают перед публикой полностью упакованными в плюшевые цыплячьи «скафандры» (огромные шарообразные головы, треугольные туловища желтого цвета и гигантские оранжевые лапы), но постепенно «вылупляются» из птичьих тел людьми, позволила режиссеру пройти по тонкой грани между искусством и анимацией, ни разу не соскользнув в детский утренник. Герой Ай Ахметовой, отвергнутый социумом за шестой палец (у ряда пород кур норма – пять пальцев, но большинство, как мы все знаем, обладает четырьмя пальцами, так что шестипалый герой с одним лишним пальцем, без сомнения, намек писателя, что речь вовсе не о курицах), выглядит, как растерянный и растрепанный ребенок. В нем с первых мгновений встречи с Шестипалым борются страх (перед решительным этапом, одиночеством и всем новым) и неуемное любопытство, которое в итоге и побеждает. Персонаж Насти Радвогиной, внешне похожей на известную немецкую перформерку Симону Отерлони: энергичный, собранный, с мальчиковой стрижкой – выглядит еще не взрослым, но уже многое повидавшим уличным подростком, которому не терпится поделиться с кем-нибудь невероятными открытиями. Но старшим делают героя даже не сами открытия, а возникший у него вопрос «А зачем все это?» – вместо простого приятия того, что навязывают извне.
Тут я хочу сказать спасибо возбудившему мой интерес к исследованиям Юваля Ноя Харари Петру Шерешевскому (см.его спектакль «Натан Мудрый»), потому что история цыплят Кирилла Люкевича к социологии имеет прямое отношение. В своем труде 2011 года Харари назвал когнитивной революцией пробудившуюся в людях 70000 лет назад способность верить в воображаемые сущности. Именно эта замечательная мозговая деятельность позволила «сапиенсам» победить неандертальцев и других своих предшественников. Шестипалый в казанском спектакле проходит ту же эволюцию под руководством Затворника, а сохраняемая обеими актрисами детская открытость и чистота сознания героев делает их трогательно-смешными и вызывающими самое искреннее сочувствие. Кроме того, время от времени (и нередко) в них несложно узнать себя и своих знакомых. «О чем ни заговори, у тебя все или закон жизни, или тайна веков», – авторитетно и с доброй иронией произносит Затворник, и это в самом деле – практически идеальная формула манипуляций над любым социумом. Добавить можно разве что «традиционные ценности». Меж тем, случается сначала 69-е мерцание, а потом затмение (художник по свету ловко орудует всеми осветительными приборами сразу, добавляя к ним еще и стробоскоп, так что ориентация в пространстве и ощущение светопреставления возникает не только у цыплят), и у Затворника появляется повод изречь еще одну бесспорную истину: «Когда приближается решительный этап, лучше отойти подальше».
На фото – сцена из спектакля «Затворник и Шестипалый» © Пресс-служба Театральной площадки MOÑ
Аттракцион с подсаживанием Затворника, чтобы он в своем громоздком костюме перевалил через стену, а потом открыл дверь Шестипалому, становится отдельной остроумной интермедией, но за стеной, которая поворачивается на 180 градусов, чтобы зрители тоже могли оказаться по другую её сторону, цыплятам оказывается на до смеха. Кафель в сочных кровавых пятнах, окровавленные топорик, вилы, цепи и ножи, но, в первую очередь – тело собрата Рыжего, валяющее отдельно от головы, и его же голова с красными ошметками – делают смерть не идеологической абстракцией, а убийственной конкретностью. Но у Кирилла Люкевича хватает чувства юмора, чтобы и она обернулась клоунадой. Стоит Шестипалому взять большую желтую голову в руки, как из глазницы Рыжего вываливается круглый белый шарик и повисает на веревочке, и хочется думать, что это оммаж молодого режиссера «Иванам» Могучего, где у городничего – Игоря Волкова – глаз зависал на веревке и болтался, как маятник груди. А Шестипалый еще и реагирует на смерть со своей неизменной детсадовской непосредственностью, выражающейся в желании попробовать новое не только на ощупь, но и на язык, а поскольку язык у трупа цыпленка в соответствии с законами физики вывалился наружу, выходит, что живой цыпленок зеркалит мертвого.
На фото – сцена из спектакля «Затворник и Шестипалый» © Пресс-служба Театральной площадки MOÑ
Жизнь, отразившись в смерти, дает полную картину мироздания. Боги, предъявленные в спектакле в виде двух гигантских бородатых физиономий на экране, возвращают цыплят обратно в их чистенький мирок в пастельных, зеленовато-сиреневых тонах, но дверь в стене теперь не только закрыта, но и заколочена досками. Замкнувшийся круг жизненного цикла на Бройлерном комбинате имени Луначарского побуждает оставшихся в живых взглянуть вверх. Но перед этим актриса Ай Ахметова со всей серьезностью, которую может допустить на сцене клоун, позволяет своему Шестипалому пережить трагедию утраты мира, который был и которого теперь нет и никогда не будет. Трудно в эти минуты не испытать «достоевского» желания с ним (с ней) обняться и заплакать. Но режиссер страхует от сентиментальности всех, и с подачи драматурга именно в этот эпизод вворачивает уморительный неологизм «цыплец», дополняя его эпитетом полный.
Тут стоит добавить, что из потустороннего ада герои возвращаются с большими клетчатыми сумками рыночных «челноков»: только в них и можно уместить громоздкую «цыплячью кожу». Начинается время sapiens`ов и абстрактных сущностей. Теорией полета, в которой нет ровным счетом ничего конкретного, одна философия, ведает, конечно, Затворник, и максимум, что он способен вербализовать, несмотря на долгие годы исследований: «Полет – лучшее, что с нами может случиться», ну или: «Мы тренируем тело, тренируем крылья, а полет-то – это метафизика». Но и этого хватает, чтобы разбудить творческую фантазию малыша Шестипалого: сидя на полу, он старательно выцарапывает карандашом на листке бумаги образы «рая Затворника и Шестипалого» – двух крошечных то ли птах, то ли мух, летящих к солнцу. Для существа, никогда не видевшего настоящих птиц, это прорыв. Правда, тренироваться, наматывая круги руками в пространстве, у него получается хуже, и, пользуясь тем, что в интонациях учителя появились теплые нотки, Шестипалый на всякий случай пытается уточнить: «А другие варианты есть?», но получает в лоб: «Спроси у Рыжего». И больше к этой теме уже не возвращается.
Полетят ли герои к солнцу или это им только приснится, Люкевич и Ко предпочитают не уточнять. В спектакле есть взбесившийся пульс стробоскопа, вопрос одного из бородатых «богов»: «Тебе одну ногу рубить или две?» и вопль другого: «Он выколол мне глаз!». Есть песня «Летим высоко» («Дискотека Аварии») и две маленькие фигурки на верхней кромке стены. Но главное, что после спектакля остается ощущение возможности «другого варианта» – как очень конкретная метафизика свободы, сверхидея полета, когда, вспомнив откровения Бродского, начитаешься Экзюпери.