В мастерской Олега Кудряшова в ГИТИСе, в знакомой многим аудитории 39 вышел спектакль Tribute LP, который, видимо, станет дипломной работой четверокурсника режиссерского факультета Эрнеста Маторкина. Спектакль, сделанный им с однокурсницами и однокурсниками – драматическими артистами, родился всего за месяц. Мы решили, что вам стоит о нем узнать.
Однажды я попала на концерт, проходивший в тесном клубном подвале. Мои друзья пели незатейливые песни, читали странноватые стихи и кормили всех присутствующих макаронами с сыром, разогретыми в микроволновке в бумажных стаканах. Музыка, не претендовавшая на звание высокого искусства, была здесь способом общения и способом жизни, способом видеть и слышать мир. Странный набор инструментов (бас-гитара, барабаны, аккордеон и солирующий высокий мужской голос) был столь же случаен, сколь и закономерен — ведь музыка здесь могла складываться из чего угодно. Достаточно простейшего ритма, чтобы на него нанизалась мелодия, на мелодию слова — и вот уже возникало эфемерное целое, исчезавшее так же легко, как появлялось.
Спектакль Эрнеста Маторкина Tribute LP напомнил мне этот вечер.
Лампочки с теплым светом под потолком, синий в складку плюш, покрывающий пол, стандартный набор инструментов — мы пришли на концерт в небольшой уютный клуб (художник спектакля — Влада Воротникова). Кое-что про спектакль мы уже понимаем — пространство подсказало нам это. А ещё программка, оформленная как обложка виниловой пластинки. А ещё название: Tribute — традиционное обозначение альбома-посвящения, LP — формат пластинки, вмещающей 40-50 минут музыки на обеих сторонах.
Недосказанное объяснит перед показом сам Эрнест: спектакль длится чуть больше 50 минут, почти как пластинка LP, все партии исполняют драматические актеры. Последнее создаст очень своеобразное сочетание изящества, артистизма и вместе с тем, непрофессиональности исполнения.
Эрнест крутит пластинку – спектакль начинается.
Первое, что бросается в глаза (вернее, в уши) – лихая полижанровость: Муслим Магомаев, Bob Marley, Хаски, Дельфин, Скриптонит — взболтать, но не смешивать.
Более того: оказывается, что один и тот же трек может звучать очень по-разному, пропущенный через органику исполнителей и исполнительниц. Огромное обаяние трёх актрис и двух актёров всё сильнее вовлекает смотрящих. В зале смеются и весело гудят, узнав знакомую песню в неожиданном контексте.
И вдруг — «спектакль смотрит на мир глазами женщины». Это не спето, просто сказано Таисией Захаровой, одной из актрис. Произнеся эту фразу, она смотрит своими голубыми глазами с красивым разрезом в зал, пронзительно и долго. Потом – взглядом – передаёт пас другой. Так все пять актрис смотрят на нас, каждый по-своему – с иронией, с вызовом, с кокетством, с вопрошанием, с тревогой. И вот тогда впервые зарождается понимание: этот спектакль — своего рода исследование. Или, как сказали бы в старину, чувствилище. Попытка не столько выразить нечто — сколько прожить. Прочувствовать. Понять.
А из динамиков вдруг звучит голос бабушки Эрнеста. Произвольно миксуя татарский и русский, она пытается понять, чего от неё хочет внук. Перевод татарских слов появляется на экране над сценой. Эрнест просит сказать что-нибудь для спектакля. Бабушка задумывается и отвечает: у нас говорили (это по-татарски): «Искусство для народа» (это по-русски).
И этот советский идеологическиий штамп, окрашиваясь личным восприятием, теплотой семейных отношений, национальным колоритом — встраиваясь, наконец, в общий контекст спектакля — становится его внутренним императивом. Нет высокого и низкого, элитарного и популярного — есть творчество, простота и свобода, к которым каждый может оказаться причастен. Если, конечно, захочет.
А Эрнест выходит на сцену и поёт татарскую народную песню. Поёт с такими задушевностью и юмором, что сердце откликается безусловностью нежности. А песня называется «Сагыну». В переводе — «Тоска». Поется в ней о листочках, о яблоках — и о том, как же хочется жить на родине…
Пластинка переворачивается, начинается сторона В.
Начинается она не с чего-нибудь, а с арии Царицы Ночи в исполнении Марии Чвановой. Обаяние Маши в этой сцене просто зашкаливает (всем ведь понятно, что она не оперная певица, спеть хорошо не получится — а при этом как славно выходит!), но мне именно в этом месте чего-то не хватило. Почему-то мне хотелось, чтобы Моцарт — раз уж он тут возникает — возник не только в качестве шутки и пасхалки. Хотя — справедливости ради — а что здесь возникает принципиально иначе? Но иногда, появившись в качестве шутки, вдруг разрастается в глубину…
Во всяком случае, как-то очень уж вскоре после Моцарта Алексей Пожинский поёт «плачу на техно», Таисия Захарова, Анастасия Весёлкина и Мария Чванова — подтанцовка и бек-вокал — в длинных париках, а Михаил Жаков в маске какого-то зверя скачет по сцене так, что джинсы с него, разумеется, спадают. Зал прогрет, как на настоящем рок-концерте. На экране, где раньше возникали переводы, застряла фраза: «что здесь происходит?»
На удивление легкая, бесшовная смена настроений — особенность этого короткого и очень насыщенного спектакля. И вот уже звучит голос режиссёра, которого нынче принято называть просто: «Режиссёр». Он отвечает на вопрос Эрнеста, почему Анатолий Эфрос любил джазовую композицию Take five. И, сначала отвергнув предложенный Эрнестом эпитет «жизнеутверждающая», в итоге сам же к нему и возвращается, говоря: «юмор на грани жизнеутверждения». И поясняя: ведь жизнеутверждение без юмора едва ли возможно, особенно сейчас.
И будут ещё песни, и музыкальные шутки, и даже + bonustrack.
И снова про спектакль будут говорить, как про человека:
«Спектакль смотрит на мир и ему страшно.
Спектакль смотрит на мир и ему весело.
Спектакль смотрит на мир и ждет его».
А незадолго до финала мы услышим голос самого Эрнеста, объясняющего, как возникала идея спектакля. Он резюмирует, и очень просто: я понял, что музыку надо делать, несмотря ни на что.