«Преступление и наказание»: сферический Богомолов в вакууме

©Стас Левшин / "Приют комедианта"

Журнал ТЕАТР. – о новой премьере режиссера в питерском “Приюте комедианта”

Очередное обращение Константина Богомолова к Достоевскому, может быть, самое выдержанное, самое эмоционально-нейтральное – по сравнению с яркими «Карамазовыми» и желчно-ядовитым «Князем». Это театр, в котором надо прислушиваться: голоса никто не повышает, говорят с тусклым равнодушием к собственным судьбам и к окружающим, или с тотальным принятием статус-кво. Принятие это, впрочем, не итог сознательного пути, а просто усталость или атрофия способности осмыслять, анализировать происходящее.

Как и многие спектакли Богомолова, «Преступление и наказание» – спектакль статичный: актеры выходят из двух дверей, встают в какую-то простую, но графически выверенную мизансцену, и начинается диалог. Живых движений почти нет, есть позы, знаки эмоций: например, Дуня (Мария Зимина), решительно идет строгой диагональю, чтобы как механическая кукла отстраненно, без малейшего признака чувства, положить голову на плечо Свидригайлову, держа тело на заметном расстоянии. Как и мхатовские «Три сестры» Богомолова, премьера в «Приюте комедианта» – про людей (и про литературных персонажей тоже), застрявших во временном вакууме, между жизнью и смертью: слова говорятся, а событий не случается, рефлексия, утратив нервную свою природу, становится почти софистикой, рефлекторным проговариванием моральных тем, связь которых с практикой существования «здесь и сейчас» уже сомнительна. Персонажи спектакля – люди, которых обманул мир, обманула культура: они это знают, но продолжают использовать те матрицы, тот язык, который предлагает им человеческий опыт. Порою этот прием хулигански ироничен: Дуня покидает Свидригайлова со словами из заученного стишка, из давно опошленной в суетной повседневной речи, цитаты: «но я другому отдана и буду век ему верна».

Характеров здесь нет, скорее, типы, набор позиций, отношений к складывающимся ситуациям. Свидригайлов (внятная работа Валерия Дегтяря) – стареющий интеллигент, с мягкостью в голосе, с грустноватой доброжелательностью, беспощадная честность которого по отношению к самому себе, на самом деле, не несет в себе риска – никто не будет тратить и так уже почти исчерпанные душевные силы на осуждение или морализаторство. Раскольников (Дмитрий Лысенков), засунув руки в карманы, облокотившись на стойку с неоновыми полосами, прилепленную к стене, слушает его с нескрываемой скукой, с оттенком презрения и издевки. Иногда ему становится на несколько секунд любопытно, иногда, развлечения ради, он бросает какую-то провокационную реплику, чтобы как-то задеть, расшевелить умиротворенного Свидригайлова, но все это, скорее, праздность и лень.

Но вот что можно обнаружить живого в этих персонажах – это маниакальное стремление к публичности, презентации себя. Тут тоже особенно показателен образ Свидригайлова: ему не столько хочется исповедаться, выговориться, сколько быть замеченным, он меряет игровую площадку шагами как арену: и в нем, и в других персонажах, в их подчеркнуто обыденной речи, на самом деле, чувствуется некоторая манерность, склонность к рисовке, к тщеславию. Мармеладов (Илья Дель) – тоже рисующийся, только в другой манере, фигляр: в своей кокетливой, полной самоупоения, исповеди Раскольникову он, стоя как будто на подиуме, показывает себя публике со всех сторон. Женщины тоже исполняют свои роли, у каждой своя маска: мать Раскольникова (Алена Кучкова) – молодая (намеренный контраст с Соней) простушка с ясным взглядом, Соня (Марина Игнатова) – старая дева, престарелая институтка, осколок старого мира, Дуня – самоуверенная, расчетливая, модная девица из провинции.

События, ситуации, написанные в романе с психологическими подробностями, с ощущением пульсирующей, агонизирующей жизни, здесь – подчеркнуто умозрительны и остаются за кадром: убийство, смерть Мармеладова, его похороны (Дель просто укладывается на возвышении, а в конце сцены уютно переворачивается на другой бок), страдания его вдовы и детей (существуют ли они?) все это остается за кадром, некие условные вводные, определяющие направление разговоры. Что существенно – распределение сил внутри немногочисленной группы действующих лиц (и в этом смысле спектакль имеет социальный подтекст), где хозяева жизни – все равно силовые структуры. Александр Новиков играет своего Порфирия Петровича хитрым самоуверенным начальником, наслаждающимся своей игрой, закосом под простоватого, но обходительного служаку. На глазах, от первого акта к третьему, он превращается из персонажа романа Достоевского, комично одетого в современную полицейскую форму, в сегодняшнего пузатого мента с соответствующими интонациями приблатненного короля района. Кульминацией темы ментовского общества становится свадьба Дуни с Лужиным (Алексей Ингелевич): они стоят как будто перед алтарем, а полицейский держит над их головами фуражки.

Ну и наконец Раскольников. В исполнении Дмитрия Лысенкова – это инфантильный маргинал, немножко Хлестаков: впрочем, его бравада в беседах со следователем робка и жалка. Он вообще что-то вроде пустого места в дорогом костюме (бедность здесь тоже условна и призрачна, важно, скорее, желание социального роста). Он ни рыба, ни мясо, и главное, что определяет его суть – это обида, обида на общество, на людей, как движущая сила его размышлений и эмоций. Имморализм не как осознанный выбор, а как претензия к обществу: тотальная профанация морали, фальшь – это то, что Раскольников чувствует тонко и безошибочно. Он как будто бы ждет каких-то реакций, даже какого-то интереса или, может быть, осуждения, но общество лениво и индифферентно. Путь к раскаянию здесь не путь: просто следование шаблонам. «Я убил» звучит как что-то будничное, не трогающее, не предполагающее реакцию: музыка из одной советской легкомысленной мелодрамы лишает это событие какого-либо значения.

Комментарии
Предыдущая статья
Александр Калягин отреагировал на объединение Александринки и Волковского театров 28.03.2019
Следующая статья
В Театре Поколений поставят “Обет” Доминика Буша 28.03.2019
материалы по теме
Блог
Точка замерзания
В БДТ вышел новый спектакль Андрея Могучего – «Холопы» по одноименной пьесе Петра Гнедича. В новейшем театре (за исключением Малого театра) она ставится крайне редко. Мы решили разобраться, почему «Холопы» снова актуальны. Запущенная зала петербургского особняка с видом на Эрмитаж…
Новости
Андрей Могучий возвращает на сцену забытую классику
11 февраля на Основной сцене БДТ имени Товстоногова пройдёт предпремьерный показ спектакля Андрея Могучего «Холопы» по одноимённой пьесе Петра Гнедича. Премьера запланирована на 14 марта.