Умер Виктор Николаевич Яковлев. Это очень печальное событие для Псковского театра драмы, где я работаю без малого десять лет, а Яковлев служил почти полвека – с 1979 года. Виктор Николаевич мог бы еще, всего 74 года, ни талант, ни ум, ни актерская форма ему не изменяли. На восьмом десятке он даже начал много сниматься в кино – в сериале «Выжившие», в полном метре у Светланы Проскуриной, якуты приглашали в свои фильмы…
До меня в 2010-е долетали бурные вести со Псковщины, где режиссера-новатора Сенина не приняли местные театральные рутинеры. Новатор рвал и метал. И я всякий раз спрашивал себя, а нельзя ли было как-то миром решить, как-то договориться. Вот бы попробовать! И когда представился случай, пустился в авантюру, предчувствуя позиционную борьбу с реакционерами. Одним из оппонентов Сенина был как раз заслуженный артист Виктор Яковлев. И вот неожиданность: не было в труппе за время моей работы актера более смелого, более открытого к эстетическим экспериментам. Он болел за театр всей душой и радовался его успехам, как своим. Он был лучшим и самым надежным союзником и, конечно, не был никаким реакционером и в помине.
Одна из первых вещей, которую он мне сказал: «Работать готов. Готов – много. На здоровье не жалуюсь». И, казалось, работал много. Сейчас, пересматривая список сыгранных им за эту десятилетку ролей, горюю – мало, мало, могло быть больше. Первый спектакль, на котором мы познакомились с Виктором Николаевичем, был горьковский «Старик» в постановке Анны Потаповой. Яковлев играл заглавную роль в очередь с приглашенным Александром Трофимовым из Театра на Таганке. И играли они очень по-разному. У Трофимова с его мощной харизмой был некий надморальный персонаж, персонифицированный рок, судьба, воздаяние. Яковлев так размашисто играть не хотел. Выученник старого ГИТИСа, он был одержим правдой персонажа, а правда Старика для Яковлева была фарисейская. Сам очень верующий человек, близкий сподвижник трагически погибшего отца Павла Адельгейма, Яковлев точно знал повадку и фарисействующих архиереев, и фарисействующих мирян. И Старик его был с двойным дном: степенность вдруг сменялась вальяжностью, а ханжеское святошество – проблеском хищного крысиного взгляда. Трофимов в финале спектакля красиво осенял себя крестом – Яковлев заносил руку, чтобы перекреститься, но замирал, рука будто отказывала, повисала как плеть. Православие и театр для Яковлева, в отличие от многих его единоверцев, прекрасно совмещались. Они с Адельгеймом даже сформулировали теорию, что актерство не позорно и не порочно, а, напротив, подобающая православная миссия.
Дальше была пушкинская «Метель» в постановке итальянки Алессандры Джунтини с попыткой своеобразного русского дель арте. Яковлеву выпала совсем небольшая ролька Гаврилы Гаврилыча, в которой он семенил смешной походкой и говорил смешным гуттаперчивым голосом. Этот странный спектакль, чрезвычайно далекий от канонов советского театра, который у нас называют «классическим», заканчивающийся архистранным финалом, когда персонажи смотрят развязку на экране телевизора (не буду объяснять подробно, речь сейчас не про спектакль), Яковлев полюбил нежно, и семенил, и говорил смешным голосом больше ста раз – столько, сколько спектакль шел. (Собственно, и в свой последний раз он вышел на сцену в «Метели» в декабре прошлого года.) Потом он еще раз удивил меня, оказавшись Дедом Морозом в новогоднем спектакле Елизаветы Бондарь и читая рэп. Бондарь – режиссер въедливый, она долго меняла актерский состав, выбирая, кто с чем лучше справится. С рэпом, как выяснилось, лучше всех справляется Яковлев.
На фото — Виктор Яковлев в роли попечителя богоугодных заведений Земляники в спектакле «Ревизор» © Пресс-служба Псковского театра драмы им. А.С. Пушкина
А 2018 год был для Виктора Николаевича важным и триумфальным. В «Реку Потудань» Сергея Чехова он вошел почти случайно – вместо другого, уже назначенного артиста. Сначала Чехов с Яковлевым работать не хотел. Виктор Николаевич при встрече с новым режиссером зачастую бывал ершист, задавал неудобные вопросы, вредничал. Но в итоге «Потудань» сыграл именно Яковлев, и хотя его номинировали на «Золотую маску» за роль второго плана, по-моему, роль была очевидно центральная. Яковлев работал здесь без слов – на грани драматического и перформативного существования. И добивался поразительной внятности каждого мельчайшего психологического жеста, каждой микрооценки. Не забыть их вальс с Илоной Гончар: ее змеиная, женственная пластика и его рубленые движения, пароксизмы контуженного тела. Горечь несложившейся жизни, тоска по юности, по первой любви, ужас войны и смерти – не говоря ни слова, Виктор Яковлев говорил очень много. А каким взглядом он смотрел на Илону в финале, когда она залезала в оконный проем и извивалась под струями воды! Смотрел – и пятился назад, отходил во тьму, в небытие… (Кстати, похожую тему играл Яковлев в эскизе Николая Русского «Капитанская дочка»: старый Гринев, то ли вспоминающий, то ли бредящий. Но тот эскиз так и не стал спектаклем.) И буквально через несколько месяцев после «Потудани» – Островский, Нароков в «Талантах и поклонниках» Владимира Золотаря. (Нарокова, кстати, Яковлев уже играл – в дипломном спектакле ГИТИСа.) И тут тоже сложилось страстное актерское соло о молодости/старости, первой/последней любви. Он буквально парил на крыльях этой любви к Негиной, не замечая ни своего возраста, ни смехотворного наряда эдакого провинциального Пьеро с летящим шарфиком из папье-маше. А потом выходил в предфинальной сцене отъезда в траурном черном и играл беспримесную трагедию. От звенящего голоса его прощальной речи замолкала нетрезвая компания на сцене, звенела тишина и в зрительном зале. Сбивался, стонал: «Не могу», и сам, как покойнику, закрывал себе глаза.
Дальше, после трагической лирики, была сатира. «Ревизор». Какое-то волшебное чутье подсказало Петру Шерешевскому дать Виктору Николаевичу роль Земляники. Яковлев, давая интервью телевизионщикам в процессе репетиций, настаивал: «Я играю очень хорошего, просто замечательного человека». Звучало вызывающе, но это и был ключ к роли. Его Земляника был абсолютно растворен в космосе чиновных «понятий», он мерил себя по иной морали, и получалось у Земляники по этой морали, что он уж очень хорош. Цельная личность. По-своему задушевный (Окуджава под гитарку), с какими-то своими принципами, о которых лучше не расспрашивать («Я за свободу пить не буду!»), в момент личной аудиенции у Хлестакова он испытывал подлинный катарсис. Прямо в костюме он вваливался в душ к мнимому и голому ревизору, вымокал до нитки, лакейски тер Хлестакову спинку мочалкой и вдохновенно «стучал» на товарищей. Страшный яковлевский актерский фокус был в том, что хороший человек Земляника при этом припадке холопства был невероятно светел, даже возвышен, тело его трепетало, а глаза лучились счастьем. «Честь имею!» – выпаливал он, уходя, весь мокрый, взлохмаченный, ограбленный, но абсолютно удовлетворенный. Шерешевский щедро позволял Яковлеву работать соавтором своей роли, и Яковлев расцветал. У него всегда было много актерских мыслей и предложений. Обзвонил знакомых докторов (Земляника же медик!), узнал, как будет по латыни «человек простой», и важно отвечал Городничему: «Гомо симплекс! Умрет, так умрет, выздоровеет, так выздоровеет». Суровый врачебный юмор. За роли в «Потудани» и «Ревизоре» Яковлева номинировали на «Золотую маску». «Маску» он так и не получил, впрочем, новейшая история научила нас: не важно, кто получает «Маску», важно, кто ее по-настоящему заслуживает.
Репетируя Динкеля в «Фальшивой ноте», Виктор Николаевич сам себе разобрал пьесу и, поймав меня во дворе театра, сообщил, что его персонаж, несомненно, агент Моссада. И привел несколько неопровержимых доказательств. Оставалось убедить режиссера. У меня был, правда, сильный контраргумент – что пьеса не очень хороша, поэтому агентов Моссада в ней быть не может, но высказать его я не решился. В плохом Яковлев участвовать не хотел. Может, поэтому спектакль и не вышел.
На фото — Виктор Яковлев в роли Фомы Опискина в спектакле «Село Степанчикова и его обитатели» © Пресс-служба Псковского театра драмы им. А.С. Пушкина
Но лучше о вышедшем. В хлестком и недооцененном «Селе Степанчикове» того же Шерешевского Виктор Николаевич беспощадно сыграл персонифицированное русское зло. Его домашний тиран Фома Опискин, словно шварцевский Дракон, постоянно менял головы, представая то задушевным писателем-деревенщиком, то взвинченным ведущим ток-шоу, то бравым солдафоном. Он плел паутину из назидательных интонаций, из демагогии с причмокиваниями – и был завораживающе омерзителен. А еще он умудрялся двигать спектакль вперед, хотя драматургию повести Достоевского динамичной не назовешь. И тут я подхожу к ключевому актерскому качеству Яковлева. Он не был лицедеем, радикально преображающимся от образа к образу. Он всегда шел от себя, по Станиславскому, отправляя себя «в предлагаемые обстоятельства». Но виртуозно, на уровне гениальной интуиции, чувствовал драматургию роли. Он никогда не стоял на месте, всегда находился в развитии, в пути, двигая своего персонажа из драматургического пункта «А» в пункт «Б». Не представлял на сцене, а жил и менялся в роли. На самом деле, редкое качество.
По части гневной сатиры следует провести и его милицейского начальника Оха в «Смерти Тарелкина» Сухово–Кобылина (режиссер Хуго Эрикссен), такого родного и узнаваемого, даже милого – в своем беспредельном цинизме. А еще была товарищ Ян в спектакле Никиты Кобелева «Лягушки» по роману китайского писателя Мо Яня. В инсценировке я написал специально для Яковлева несколько ролей, но лучше всех удалась именно эта. Виктор Николаевич вложил сюда всю силу презрения к чиновной братии разных времен и народов, бесконечно борющейся за «ограничение рождаемости» всего живого. Вот тут, пожалуй, его и впрямь было не узнать. Порхающая и кокетливая старуха Шапокляк «от имени армии» увещевала героиню сделать аборт на шестом месяце, а потом вдруг била веером себе по руке, словно спуская гильотину, и уходила за кулисы тяжелой мужской поступью тоталитарной власти.
На фото — Виктор Яковлев в роли Ян, председателя комитета по планированию рождаемости, в спектакле «Лягушки» © Пресс-служба Псковского театра драмы им. А.С. Пушкина
Лирикой и гражданственностью талант Яковлева не исчерпать. Он был легок и органичен в комедиях. С удовольствием шалил в образе Менделеева из «Пленных духов» братьев Пресняковых в постановке своего земляка Айрата Абушахманова (Виктор Николаевич родился в Уфе). Придумал гэг с накладной бородой, которую Менделеев надевал перед гостями, чтобы быть похожим на свой портрет на пресловутой таблице. Даже в любимой частью псковской публики незамысловатой советской комедии «Соседи» режиссера Александра Кладько Яковлев отвоевал себе художественную нишу. Среди всеобщего залихватского скандирования он был сдержан, аскетичен и тих.
А особенно ему удавались по-настоящему хорошие люди, блаженные чудаки. Таким был его влюбленный шестидесятилетний девственник из эскиза Андрея Шляпина «Как Зоя гусей кормила» по пьесе Светланы Баженовой. Таким был Вафля из «Дяди Вани» Павла Зобнина, умиротворенный, влюбленный во всех и вся, фантазирующий старый ребенок. Мне очень хотелось, чтобы Яковлев сыграл в пьесе Сиркку Пелтолы «Человечный человек» еще одного такого святого недотепу, но в последние годы постановка современной финской пьесы, увы, была затруднительна…
На фото — Виктор Яковлев (справа) в роли Антиоха Оха в спектакле «Смерть Тарелкина» © Пресс-служба Псковского театра драмы им. А.С. Пушкина
Даже играя зло, Яковлев всегда играл человечность, пусть и испорченную. Не-человеческое, инфернальное он отторгал – и по религиозным соображениям, и по природе своего актерского таланта. Большой моей ошибкой было предложить ему играть в пьесе «Каинова печать» Леонида Андреева, которого Яковлев не любил, да еще и присочинить посмертные явления убиенного Кулабухова своим убийцам. Намерения были самые благие – дать артисту новую роль, да побольше. Талантливый режиссер Тимур Кулов поставил яркий спектакль, пользующийся большим зрительским успехом. Но затесалась некая дьявольщина, инфернальные мотивы, шабаш нечистой силы. Для режиссера это был иронический гиньоль, квази-хоррор на грани фарса. Для Яковлева всё оказалось всерьез, он мучился, спрашивал, нельзя ли уйти с роли. Кашлял. Пошел делать томографию легких – обнаружилась громадная опухоль. «Андрей Львович, что же вы всё время курите? Не думаете о здоровье» – часто повторял он. Я курил и прятался от Яковлева за колонну. Сам он давно бросил: «Никак не получалось. Но я подумал – как эта гадость смеет мною управлять? Человеком!» Что за опухоль, откуда, почему? Как говорил его Вафля, «фатальное предопределение». Яковлев еще зачем-то на эту реплику вытягивал вверх мизинец. Это было нелепо и очень обаятельно.
Я не могу написать достойный некролог Виктору Николаевичу Яковлеву. Я встретился с ним поздно, не видел большинства его ролей (многочисленных, хотя сам он жаловался, что не доиграл), не был свидетелем его биографии, говорят, непростой и драматичной. Надеюсь, напишут. Деятельность его многогранна – и в церкви, и в миру. Он был человек пишущий, разбирался в литературе, даже пробовал себя в театральной критике. Одно время исполнял в театре обязанности завлита. Они с супругой создали в псковской библиотеке «Библиотеатр» – делали регулярные чтецкие программы. Яковлев пробовал себя и в режиссуре. Гордился сыном – тоже актером.
Спектакль Павла Зобнина «Дядя Ваня» заканчивался так. Дядя с Соней стоят обнявшись. Меркнет свет. Нянька опрокидывает рюмку водки. Вафля сидит в сторонке, играет на гитаре и напевает себе под нос: «Тебя там встретит огнегривый лев / И синий вол, исполненный очей / С ними золотой орел небесный / Чей так светел лик незабываемый».