Спектакль Антона Фёдорова «Шерлок Холмс и все-все-все» – совместный проект Пространства «Внутри» и Арт-Платформы – своего рода шкатулка с секретом. Мы попытались ее раскрыть.
С одной стороны, Фёдоров, как это ему свойственно, вовсю играет с отсылками и ассоциациями: как известно, чем более знаком исходный материал, тем, больше появляется возможностей для всякого рода оммажей. И в этом смысле его игра очень увлекательна и изобретательна, намеренно, как это бывает у детей или в домашнем театре, простодушна и, плюс к тому, исполнена нескрываемой любви к первоисточнику. Но с другой стороны, в этой игре содержится именно сегодняшняя рефлексия и на сами понятия добра-зла, и на смысл борьбы первого со вторым, и на предположительный исход этой борьбы. Вот тут-то милое удовольствие от самого процесса игры в старинную детективную классику и оттесняет реальная, глубокая печаль.
Любящий взаимодействовать с отечественными культурными кодами режиссер Фёдоров не раз отсылает нас к знаменитому сериалу Игоря Масленникова: Ватсон роскошным голосом артиста Сергея Шайдакова распевает основные музыкальные темы композитора Владимира Дашкевича; профессор Мориарти (Александр Горелов) в сцене дуэли с Холмсом практически один-в-один воспроизводит ту нарочито «артистическую», напыщенную пластику, что была присуща злодею масленниковской картины; пространство оглашается звериным воем, а за окном проплывают то анимационная собака Баскервилей, то щеголеватый Никита Михалков – сэр Баскервиль (художник Надя Гольдман). Даже сам подбор сюжетов, на основе которых строится спектакль, здесь почти тот же, что в кино: «Знак четырех», «Этюд в багровых тонах», «Пестрая лента», «Последнее дело Холмса».
Рассказы Конан Дойля даже многие поколения читателей ХХ-го века воспринимали как прекрасное детство детективного жанра. Их десятилетиями читали в уюте, сидя подле настольной лампы и закутавшись в теплый плед, когда за окном шел дождь или снег. Век же, тем временем, безжалостно менял правила игры и неумолимо рушил стройные ценностные вертикали. Этот эффект несовпадения реальности с прекрасным вымыслом был отражен уже в картине Масленникова, где и герои, и события, и окружающая, нарочито «лондонская», среда были будто подернуты иронической дымкой. Но то была ещё легкая дымка! Фёдоров же ставит спектакль про Холмса и Ватсона в то время, когда впору наглухо завесить окна и накрыться с головой не только пледом, но и подушкой.
И вот из старинного приспособления для разжигания углей вылетают клубы дыма (то ли пресловутый туман, то ли нечто похуже), а пространство игры населяется предметами, давно сданными в утиль, напоминающими и нечто «британское», и одновременно наше общечеловеческое, оставшееся далеко позади. За окном проплывают скромные пейзажи и смешные экзотические звери (помнится, в «Пестрой ленте» хозяин дома держал у себя гепарда и павиана); видавший виды диван при случае превращается в кэб; парочка Холмс-Ватсон усаживается на велосипед-тандем и спешит на очередное расследование; с колосников спускается старая лодка, на которой сыщики догоняют злодея. Молодая красивая миссис Хадсон (Наталья Рычкова) без сантиментов ударяет в барабан, извлекая из него звуки, предвещающие опасность. Периодически она берет в руки зонтик, и, раскрывая его подобно Мэри Поппинс, сообщает: «Ветер меняется». Так осколки ещё одной детской радости и ещё одного культового фильма поздней советской эпохи проникают в ткань спектакля. Однако, «ветер перемен» не назойливо, но отчетливо становится и весьма многозначным сигналом.
Кто же они, эти сегодняшние Холмс и Ватсон, поставившие своей целью искоренить преступления и наказать злоумышленников? Каковы их собственные кондиции, и чем мотивирована избранная ими миссия? Все здесь начинается с травмы. Ватсон-Шайдаков слышит в своей голове звуки взрывов и не может отделаться от последствий ранения и контузии, которые когда-то заработал на войне. В оригинале военный врач, отлично владевший оружием, здесь он не умеет ни драться, ни стрелять, хотя ему, бедняге, и приходится это делать. Холмс – Семён Штейнберг тоже явно травмирован, по крайне мере, в данный момент он находится не в ладах с реальностью, маниакально и как-то воспаленно зациклен на разгадывании криминалистических загадок. Его состояние очень похоже на сознательный уход в пространство игры и вымысла, на пребывание под каким-то допингом, позволяющим ему жить и двигаться дальше. Похожий на рыжего клоуна инспектор Лейстрейд (Алексей Чернышов) при обнаружении каждого нового убиенного (их тут изображают то артист, то ростовая кукла) произносит одну и ту же беспомощно дежурную фразу: «Какая трагедия!» Наконец, по сцене бродит чудесная собака, у которой ампутирована одна передняя лапа. Пес, тем не менее, весел и активен, потому что собаки, в отличие от людей, счастливо лишены свойства рефлексировать окружающую их действительность.
Спектакль вдоль и поперек прошит рефренами. Каждый новый труп предлагается отправить в «Скотленд-морг». Миссис Хадсон всякий раз чует перемену ветра, а Лейстрейд сокрушается о трагедии. После очередного преступления Шерлок Холмс вновь и вновь заверяет всех собравшихся: «Убийств больше не будет». Но убийства продолжают следовать одно за другим, и к финалу парочка Холмс-Ватсон уже совсем попросту, без малейших подробностей очередного сюжета из славного Конан Дойля, хватает оружие и бежит исполнять свой долг. То, что ещё недавно было событием, становится суетой и повседневной рутиной. То, что когда-то будоражило разум героя и мобилизовало его профессиональные навыки, превращается в пустой экшн.
Правда, потом будет ещё веселая сцена свадьбы доктора Ватсона с мисс Морстен (Ольга Бешуля), да и сам Шерлок явится живым-невредимым, эдаким сказочным рыцарем добра с улыбчивым лицом и рассыпавшимися по плечам роскошными волосами.
В новом спектакле Антона Фёдорова много смешного: тут есть и остроумные фразочки, и откровенные гэги, и множественные иронические апелляции к нашему культурному багажу. Есть и упоение самим процессом игры, этакий драйв, который, конечно же, передается зрителю. А еще есть в нем явное проявление любви. По отношению к сэру Холмсу и всем-всем-всем. В адрес старого кино, на котором все мы выросли. Но более всего – в адрес самого театра и его нелепых служителей. Чувствуется в спектакле эта горькая нежность к тем, кто посреди кровавого бедлама упрямо продолжает затевать игры, в которых сквозь нагоняемые ветром клубы дыма все ещё маячат и внятная сюжетная линия, необузданное воображение и ясный нравственный императив. А что еще им остается? Ведь они только это и умеют делать.