Кама Гинкас снова дебютант: в Пространстве «Внутри» вышел его спектакль по прозе Сергея Лескова про ужасы крепостного права. В главной роли – Ольга Остроумова. Круговорот насилия в природе против квинтэссенции театральности.
На первый взгляд все очень просто. Рассказ Лескова «Тупейный художник» прочитан средствами традиционного театра малой сценической формы. Пять актеров произносят текст, слегка его интонируя, предметов минимум, декораций ноль, костюмы – самые тривиальные: ушанки да телогрейки, все очень знакомо. История известна, а кто не читал, может догадаться, что судьба крепостных в театре потомственного садиста будет трагична. Кама Гинкас, режиссер-классик ХХ века, 1941 года рождения, между прочим, пришел в маленький независимый театр, явно не для того, чтобы рассказать про мучительства – чего тут нового, мучают, потому что могут, а зачем – это им, мучителям, самим не ведомо. Даже яндексовой Алисе известно, что Гинкас – «самый жестокий режиссер современного театра», «известен своим философски-пессимистичным взглядом на мир», и «давно ставит спектакли о трагичной, безумной, повторяющейся истории». Этим даже сейчас можно заниматься и без того, чтобы как дебютант, втискиваться в миниатюрную сцену. Так что могло его сподвигнуть на этот эксперимент? Возможно, есть обстоятельства житейские – просила, например, Ольга Остроумова что-нибудь для нее поставить, но не повод важен, мы будем искать ответ в самом спектакле.
Начинается он с трех мужчин в телогрейках – то ли рабочие на стройке, то ли заключенные в лагере, то ли колхозники на уборке урожая, спецодежда у всех одна. Слоняются по сцене, курят, мандаринкой угощаются. Потом, наконец, выстраиваются перед дверью и начинают неистово аплодировать: входит она, звезда, красавица и актриса, Ольга Остроумова, почет ей и уважение. А дальше уже начинается рассказ, который тоже ведет она, но уже как бывшая крепостная актрисочка Любовь Онисимовна. Молоденькая, хорошенькая, на свою беду, чувствуя призвание к трагизму, вызвавшаяся заменить заболевшую товарку – сыграть главную роль «герцогиню де Бурблян». А нечего было судьбу дразнить.
Но не Она главная в этом спектакле. А Он. Парикмахер, цирюльник, а если красиво – тупейный мастер, от французского toupet – хохолок. И не просто мастер – художник. Мне кажется, что именно это важно для спектакля: идеальное пространство искусства, в котором оба героя преуспели, имея дар преображения. Любушка, невинная душа, чувствует призвание к трагизму, а ее Аркадий – к красоте, в которую он заталкивает, как Золушка в туфельку, даже бугристые рожи своих насильников.
Собственно, только в том и отличие, что одним дана способность чувствовать возвышенное, а другим – только куражиться. И Гинкас тоже из тех, кто чувствует, потому и придумывает, помимо текста артистам, такое кружево из ритмов, интонаций, приспособлений. Только кажется, что текст произносят, как написан, на самом деле, аранжировка самая затейливая. Лесковский сказ облекается в столь же филигранную по сути и естественную с виду театральную форму.
Вот если сравнить этот спектакль с фильмом Ильи Авербаха «Драма из старинной жизни», снятым на Ленфильме, в близкой Гинкасу среде, но совершено в другой жизни, то понятно, насколько театру Лесков ближе. В кино волей неволей нужно показать реальность, и как оптику не размывай, все равно мир крепостного театра выглядит пародией, Аркадий – куклой, а Любовь Онисимовна слишком отчетливо копирует возрожденческих мадонн. Да и сам граф со своей округлой физиономией слишком отчетлив, а потому не страшен. Визуальный язык уступает лесковскому слову. Не то в театре. Речь рассказчицы – а у Лескова она передана через авторский пересказ – разделена на реплики между действующими лицами, а интонация служит усилением «подоплеки». И вот пыточный комбинат графского имения предстает во всей ужасающей неопределенности: стоит он на лабиринте подземных ходов, во глубине которых пожизненно сидят несчастные жертвы, стонут, в надежде подать о себе весть людям, да никто не слышит. И над этим мощным образом – голубки-канареечки, нежные создания, жизни не знающие, доверчивые, идеалистичные, с мечтой о бегстве в другой, свободный мир, куда надо только добраться, а там будет все иначе. Этой легкостью в мыслях Аркаша и Любушка как будто лишаются субьектности, обречены на роль жертв, подобно тем теляткам, которых бедная, сосланная на скотный двор девушка, будет страдальчески молоком поить перед тем, как их зарежут. И ведь зарежут.
А что еще в этом мире ценится? Помнят все, «как старого графа наши люди зарезали, и сам главный камердинер, — потому что никак уже больше не могли его адской лютости вытерпеть». И сам Аркадий потому пули графского брата не боится, что готов его горло – если что — бритвой перерезать. И ему самому придется с этим горлом перерезанным умереть, не от барских мучительств, их то он пережил, и не от царских приказов – с войны пришел, хоть и калекой, а от своего же брата, мужика, которому потом тоже будет кнут да каторга. Вот этот круговорот насилия в спектакле Гинкаса воплощают два артиста МТЮЗа Илья Созыкин и Александр Тараньжин. Сидят два мужика в сторонке, но от них, даже молчащих, идет угроза. И что с ними не делай, как ни украшай, какие яркие бумажки на лоб не лепи, а все равно страшные. Потому что слово их крепко, и мужик сказал – мужик сделал. Тут уж никакого изящества, только угроза и безжалостность. Канарейка в их кулаке и пискнуть не успеет. А все же есть в них и некая детскость – наивная вера в необходимость жестокостью себя защищать, от собственной каменной жути спасаться. В общем, очень узнаваемые типы.
Заканчивается все поминанием – стаканчики граненные со свечами и кусочком черного сухаря стоят по всей сцене. А чем еще может заканчиваться рассказ на могиле?
Но спектакль–то не столько о безвыходной череде подавления и расправ, и даже не о любви, побеждающей смерть (ничего эта любовь не победила, хоть и была возвышенно-трогательной). Спектакль про чудо актерского театра, без микрофонов, экранов и имерсивной перфомативности (мы все это любим, почему нет, это расширяет возможности), но тут хочется вспомнить, что театр делится на плохой и хороший, а не на современный и классический. И хороший театр не стесняется простых средств, а использует любые, какие ему нужны.
Солируют в этом спектакле все же знаменитая Ольга Остроумова и молодой, но очень талантливый актер МТЮЗа Дмитрий Агафонов. Их дуэт по-настоящему слаженный и до хрустального звона отточенный. Играют они и персонажей Лескова, и текст Лескова, и еще что-то сверху, что не позволяет умному зрителю полностью отождествить происходящее на сцене с тем, о чем с нее рассказывают. Это несовпадение и есть квинтэссенция театральности, волшебство профессии, терапия искусства. Предъяви нам театр реалистического переживания, да мы бы с ума сошли от ужаса перед жизнью. Но тут мы восхищаемся искусностью. И этим же утешаемся.