Мы продолжаем разговор о спектакле «День закрытых дверей», в котором молодые артисты присваивают биографии малолетних правонарушителей. Как считает Наталья Шаинян, режиссер Дмитрий Крестьянкин показывает зрителям свои наблюдения за жизнью в колонии, намеренно не делая из них никаких выводов.
Театр, который не хочет обливаться слезами над вымыслом, а имеет прямую цель менять реальность, называет себя социальным. Темы в нем взяты из самой жизни, а формы могут быть разными. Режиссер Дмитрий Крестьянкин исследует реальность и способы театрального взаимодействия с ней по-разному. На малой сцене Театра имени Маяковского он только что выпустил спектакль «Восьмиклассница», использовав редкую и непривычную в России форму форум-театра для разговора о харрасменте в отношении подростков. Условный сюжет, набросанный драматургом (здесь – Анной Куркиной), обозначает проблему (здесь – сексуально окрашенный интерес физрука к ученице), что служит отправной точкой для аудитории: обсудить его и предложить, выйдя из зала на сцену, свои варианты решения. О необходимости такого разговора и такого формата говорит горячность и вовлеченность, с какой юные, по преимуществу, зрители откликаются и на тему, и на предложение в ней сценически участвовать.
С молодыми актерами Маяковки и актерами, занятыми в других спектаклях Театра Наций, Крестьянкин сделал и новый спектакль – на сей раз в Новом Пространстве Театра Наций. Эта камерная сцена без подмостков очень подходит для проблемного разговора, кажется аудиторией или клубом, уменьшает дистанцию между актерами и залом. Тема на сей раз – снова подростки, но находящиеся в местах заключения.
Разговор о тюрьме, о том, кто и почему туда попадает и что там происходит, всегда актуален в нашей стране, но в последние годы особенно. Здесь тема ограничена возрастом героев – это не исправительные колонии, а воспитательные. Материал постановщик собирал «в поле» – ездил в колонии и беседовал с несовершеннолетними заключенными. Их истории, рассказанные от первого лица, и составляют содержание спектакля. Цепочка их выходов продиктовала форму: концерт в колонии, череда номеров, где печальное, фольклорно-окрашенное исполнение «Лето, где ты» или «Позови меня с собой» актрисами в одинаковых кокошниках и сарафанах соседствует с исповедями мальчиков и девочек.
Есть рамка: во-первых, прямая речь режиссера, с которой он обращается в зал в начале и в конце спектакля (эту роль играет то сам Крестьянкин, то Иван Выборнов). Во-вторых, видео-отрывки, проецируемые на задник – эпизоды из дантевского «Ада» в постановке Ромео Кастеллуччи, где человека рвут собаки и где мужчины проводят пальцами как ножом по горлу женщин; и фрагменты перфомансов Марины Абрамович.
По краям сценического пространства – две клетки, слева мальчики, справа девочки. Подобие роб, в которые они одеты, снимут в финале, когда девушки в красных платьях и парни в костюмах повторят мизансцену встречи Марины и Улая (декорации и костюмы – Шура Мошура).
Главное же – истории этих юных, похожие и даже однообразные, как их робы. Неблагополучная семья, бедная убогая среда, желание легких денег, дружба, понимаемая как соучастие или готовность взять на себя чужую вину, первая любовь к парню-наркоману, собственный опыт наркозависимости. Тема наркотиков доминирует, т.к. большинство сидит по «народной» статье 228 – за «закладки». Запутавшиеся, несчастные, одинокие дети. Есть, правда, история про женское убийство и мужские грабежи, но и они выглядят нечаянным стечением обстоятельств.
По сравнению с самим материалом его постановочное оформление выглядит орнаментально, необязательно: и танцы, и синхронные движения актеров на заднем плане, и нарядные перевязанные бантами коробки в рассказе про тюремный Новый год, и прочее. Иллюстративность входит в конфликт с документом, и внимание зрителя остается сосредоточено на рассказах героев, которые молодые актеры доносят с отличным чувством правды, тактом и естественностью.
Режиссер не фокусирует взгляд на социальных проблемах, которые приводят такое количество подростков в колонии, и даже не на самой жизни в колонии. Ужас самого факта преступления и последовавшего наказания снимается вполне теплым рассказом не о подростках, а о самом их там пребывании. Оно по ходу действия выглядит все более благостно, и уж точно спасительно для заключенных. Кружки, самодеятельный театр, умные и чуткие воспитатели – создается впечатление едва ли не пионерлагеря. Да и самим воспитанникам тут впервые удается избавиться от зависимости, осознать содеянное, задуматься о том, каково близким (большинство очень скучает по мамам). Эта исподволь возникающая тема оправданности подросткового заключения подчеркнута и упоминанием Макаренко с его «Педагогической поэмой», полной пафоса любви к детям и возможности их перевоспитания. И финальными историями некоторых уже освободившихся героев, которые смогли устроить свою жизнь на свободе лучше, чем до заключения.
Привкус отчетного концерта уходит в сцене, когда Макс, парень из депрессивного питерского Девяткино (его играет брусникинец Константин Бобков), рассказывает о том, что в колониях обычно не показывают гостям: о самочинном надзирательстве и избиениях колонистов своими же. На сцене девушки выводят песню, а за сценой слышны крики избиваемого. «Зона в каждом проявляет свое», – говорит Макс со сцены. Кто-то раскаивается, кто-то нет, кто-то боится уехать после 18 лет в настоящую, взрослую исправительную колонию, а кто-то боится выйти на свободу, поскольку совсем не адаптирован к нормальной жизни и не знает, как его с клеймом сидельца встретит мир.
Крестьянкину важна фиксация темы как таковая: вот дети в тюрьме, они есть, они там сегодня, давайте думать об этом и смотреть на них. Невидимые миру слезы героев создатели спектакля делают видимыми. И вот это наблюдение без артикулированных выводов – и есть цель спектакля и режиссера. Выводы о времени и обществе, о самих себе, о героях, которых мы узнали в эти полтора часа, авторы оставляют зрителю как домашнее задание. «Я рассказал вам все это затем, чтобы вы тоже не знали ответов», – звучит в финале. И этот отказ от единственно верного суждения особенно дорог в скорые на приговор времена.