rus/eng

Южин и Ленский: ранние звукозаписи русских актеров

Диск, который выходит приложением к этому номеру журнала, продолжает знакомить читателей с ранней историей звукозаписи русских актеров. Но если фрагменты ролей Михаила Чехова (приложение к «Театру» № 16) относятся к самому концу эпохи фонографа, то публикуемые в этом номере записи являются едва ли не самыми ранними в России (1890 и 1894 годы) опытами сохранения актерских голосов. Уникальными их делает не только то, что они дожили до наших дней. Были записаны два самых известных московских актера рубежа XIX и ХХ веков — Александр Южин и Александр Ленский. Причем записаны в тот момент, когда они, премьеры Малого театра (в те годы обожаемого: его авторитет еще не был поколеблен реформаторами), находились на пике своей славы. Имя человека, благодаря которому это произошло, тоже можно услышать на фоновалике — когда актеры лаконично представляются, они добавляют к имени дату записи и место, где она была сделана: «В квартире Юлия Ивановича Блока».

27 марта 2008 года на первой полосе газеты The New York Times появилась заметка, начинавшаяся со слов: «Более чем столетие, с тех самых пор как Томасу Эдисону удалось записать на оловянную фольгу слова „Mary had a little lamb“, он считался отцом звукозаписи. Но исследователи утверждают, что сумели раскопать запись человеческого голоса, сделанную малоизвестным французом и опередившую эдисоновское открытие фонографа почти на два десятилетия». В процитированной статье описывалось открытие, сделанное исследователями калифорнийской Lawrence Berkeley National Laboratory и сдвинувшее нижнюю границу звукозаписи на целых 17 лет.

Ученые сумели с помощью современных оптических технологий воспроизвести звук, записанный французским изобретателем Эдуардом Леоном Скоттом де Мартинвиллем с помощью фоноавтографа (иногда его называют фонавтографом) в 1860 году. Воспроизвести то, что никогда не было рассчитано на воспроизведение: Мартинвилля, главным образом, интересовали возможности, которые открывала визуализация звука для стенографирования.

Сейчас эти звукозаписи выложены в открытый доступ, и, знакомясь с ними, можно обнаружить неожиданную вещь. Самая древняя запись человеческого голоса запечатлела исполнение французской песенки со словами: «Au clair de la lune, mon ami pierrot, prête moi». А вот самая первая в истории запись разговорной речи, оказывается, связана с театром: это монолог Отелло в переводе-переделке Жан-Франсуа Дюси, прочитанный самим Мартинвиллем.

Самые ранние средства фиксации звука — фоноавтограф, а за ним и эдисоновский фонограф — уже служили, по удачному выражению Александра Шереля, «невидимыми подмостками» энтузиастам звукозаписи. В то же время богатая событиями ранняя история звукозаписи сценической речи по-прежнему полна белых пятен.

***

Бизнес семьи Юлия Блока был тесно связан с Россией: торговый дом, которым владел его отец, занимался дистрибуцией иностранных (в основном американских) товаров — велосипедов, печатных и швейных машинок, а позднее и фонографов Эдисона. Сам Юлий Блок, хотя и родился в 1858 году на британской территории южной Африки, вырос в Санкт-Петербурге, а позже уехал учиться в Лондон и Нью-Йорк. Его интересы были разнообразны: Блок был не только пианистом-любителем, но и автором нескольких вышедших в России книг о велосипеде1, видным популяризатором велоспорта и основателем московского общества велосипедистов2. Однако полностью посвятить себя спортивной или музыкальной карьере, оставив дело своего отца, он не рискнул: в 1880-е Блок принял на себя ведение дел семейной компании «Товарищество Ж. Блока». В окружении Блока в России было принято добавлять к имени отчество — Юлий Иванович, и это трогательное обращение, зафиксированное во многих мемуарах, как будто хранит память о нелегком, как можно предположить, выборе в пользу семейной преемственности.

Фонограф, врученный Блоку лично Томасом Алвой Эдисоном в 1889 году, Блок привез в Россию и незамедлительно принялся записывать, главным образом музыкантов3. Он жил попеременно то в Москве, то в Петербурге и мог, таким образом, позволить себе фиксировать исполнителей в обеих столицах России. Эти музыкальные раритеты, в числе которых записи крупнейших композиторов, пианистов и оперных исполнителей того времени — Иосифа Гофмана, Сергея Танеева, Антона Аренского, Елизаветы Лавровской и многих других, — стоят в центре уникального фонографного собрания Блока. В 2008 году лейбл Marston Records выпустил эти, в основном музыкальные, записи на тройном диске The Dawn of Recording: The Julius Block Cylinders, включив лишь несколько сделанных Блоком речевых записей — голосов Льва Толстого, Петра Чайковского, Артура Никиша.

В свою очередь, сделанные Блоком в 1894 году записи сказителя Ивана Трофимовича Рябинина были опубликованы на пластинке «Былины русского Севера. Сказители Рябинины. Исторические записи 1894, 1921, 1926 гг.» («Мелодия», МОНО, М2046391007).
Но у этого собрания есть другая часть, по сей день остающаяся практически неизвестной, — одни из самых ранних звукозаписей русских актеров4.

Александра Южина и Александра Ленского, двух знаменитых премьеров труппы Малого театра, Блок записывал у себя дома в Москве5. Первая запись была сделана 8 апреля 1890 года: на ней Южин читает монолог Дона Карлоса из «Эрнани» Виктора Гюго — финальное обращение к могиле Карла Великого в конце четвертого акта, которое венчало превращение на глазах зрителей нынешнего короля-ревнивца в нового императора. А перед фонографом во время записи стоял актер-триумфатор: роль Дона Карлоса была сыграна Южиным на сцене Малого театра всего лишь год назад, в 1889-м, и принесла ему огромный успех и признание. Признание, уточним, не совсем привычного для России таланта, опиравшегося на подчеркнуто виртуозную («европейскую», как часто тогда писали русские критики) технику игры.

На следующий день Юлий Блок записал второго премьера Малого театра — Александра Ленского. На первом сеансе записи он читал монолог Уриэля Акосты из драмы Карла Гуцкова и монолог Самозванца из «Дмитрия Самозванца и Василия Шуйского» Островского.

Виртуозность речевого искусства Ленского много лет спустя с восхищением вспоминал видевший его в молодости Всеволод Мейерхольд. «У [Ленского] была способность текст посылать легко, — рассказывал он актерам на репетициях „Бориса Годунова“ Пушкина в 1936 году. — Он этим щеголял. Он, когда говорил монолог, то вдруг с какой-то строки находил виваче в темпе и у него необычайно легко лился текст. Это было легко, звучно, в особенности, если вспомнить его в Фамусове»6 . Иллюстрацией к словам Мейерхольда может служит первый вариант (трек № 2) записи монолога Самозванца, сохранивший эту необычную манеру.

Что еще сохранили записи голоса Южина и Ленского? Приподнятую речь романтической пьесы: своеобразное и уникальное «наречие», объединившее группу актеров Малого театра и обеспечившее недолгое возрождение «романтического» (что трактовалось очень широко, включая, например, пьесы Шекспира и Шиллера) репертуара в московском императорском театре последней четверти XIX века. Возрождение, случившееся именно в тот момент, когда романтическая драма и театр, а с ними и стихотворная драма отходили в прошлое, уступая место психологически более изощренному искусству Московского художественного театра.

«Портрет артистов А. П. Ленского и А. И. Южина» В. А. Серова (1908).

«Портрет артистов А. П. Ленского и А. И. Южина» В. А. Серова (1908).

Один фоновалик вмещал до четырех минут звука, и это ограничение заставляло владельца фонографа и приглашенных им актеров выбирать соответствующие фрагменты ролей. В основном это были фрагменты монологов (для записи монолога целиком нередко могло понадобиться два и больше валика, что требовало неизбежной в этом случае остановки записи). Но для второго сеанса записи, случившегося спустя четыре года после первого, Ленский приготовил другой репертуар: в 1894 году он начитал несколько стихотворений в прозе Ивана Тургенева, а также фрагмент из своей собственной книги «Записки актера».

Одна из записей (не датирована) была сделана Юлием Блоком с участием сразу двух актеров. Это диалог Яго (Южин) и Отелло (Ленский), запись разыгранного перед фонографом фрагмента из шекспировской трагедии. Сегодня, разумеется, в этом нет ничего необычного, но нужно помнить, что Блок, по-видимому, впервые — по крайней мере в России — записывал театральный диалог. Не подтолкнула ли его к этой идее музыкальная ассоциация с ансамблями из нескольких исполнителей, которые он записывал в эти же годы?

История блоковского собрания не менее драматична, чем судьба аналогичной по своей уникальности русской коллекции Сергея Бернштейна, сохранившего голоса поэтов Александра Блока, Владимира Маяковского, Михаила Кузмина и многих других. В 1899 году Юлий Блок покинул Россию и обосновался сначала в Берлине, а впоследствии в Швейцарии. После его смерти, наступившей в 1934 году, дочь Блока разделила коллекцию на несколько частей. Записи актеров, публикуемые на диске к этому номеру журнала, попали в фонограммархив Этнологического музея в Берлине. Во время Второй мировой коллекция была перевезена в Силезию, после же оккупации фашистской Германии советскими войсками была конфискована, отправлена в Ленинград и пополнила коллекцию фонограммархива Пушкинского дома, где хранится до сих пор.

По сравнению с артистами других театров актеров Малого записывали часто: сохранились сделанные позднее записи Александра Южина, Марии Ермоловой, Гликерии Федотовой (обеих, кстати, записывал и Юлий Блок — судьба этих фоноваликов неизвестна), Александра Остужева и многих других. Но скончавшегося в 1908 году Александра Ленского удалось записать, по моим сведениям, лишь Юлию Ивановичу Блоку. Все записи, представленные на диске, публикуются впервые.

Расшифровки ролей7

1. «Эрнани» В. Гюго. Монолог Дон Карлоса из IV акта в исполнении А. Южина. Дубль 1. 8 апреля 1890.

Дон Карлос

Великий Карл! Доволен ли ты мною?
Вступил ли я на твой державный путь?
Сумел ли я надменной головою
До твоего величья досягнуть?
Могу ль твоим преемником назваться?
Могу ль, представ перед святым отцом,
Как некогда ты сам, короноваться
Я римским императорским венцом?
Оставил ли у этого порога
Я мелочь королевской суеты?
И стал ли я, как ты, наместник Бога?
И стал ли я велик и свят, как ты?
Пред трудною задачею моею
Я немощен стоял и одинок.
Грозит Франциск мне местию своею,
Венеция, и Лютер, и Восток!
Во имя прав народных и свободы
Встает убийц презренный легион,
Вокруг меня волнуются народы,
Опасности грозят со всех сторон!
К тебе воззвал я в страхе и в смятеньи,
Перед твоей гробницей распростерт:
С чего начать? О, дай мне наставленье!..
Ты отвечал: мой сын, будь милосерд!

(Пер. С. Татищева)

2. Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский А. Островского. Монолог Дмитрия Самозванца из I акта в исполнении А. Ленского. Дубль 1. 9 апреля 1890.

Дмитрий

Сиротливо
В душе моей! Расписанные своды
Гнетут меня, и неприветно смотрят,
Не родственно, таинственные лики
Из темной позолоты стен угрюмых…
Мне рада Русь, но ты, холодный камень,
Святым письмом расписанный, ты гонишь,
Ты трепетом мою обвеял душу —
Я здесь чужой! Сюда без страха входят
Только отшельники святые или
Московские законные цари…
Гляжу и жду, что с низенького трона
Сухой старик, с орлиными очами,
Поднимется и взглянет грозно… грозно!
И зазвучит под сводами глухими
Презрительно-насмешливая речь:
«Зачем ты здесь? Столетними трудами
И бранями потомство Мономаха
Среди лесов Сарматии холодной
Поставило и утвердило трон,
Блистающий нетелеными венцами
Святых князей, замученных в Орде,
Окутанных одеждой херувимской
Святителей и чудотворцев русских —
Гремящий трон! Кругом его подножья
Толпы князей, склоненные, трепещут
В молчании… Бродяга безбородый!
Легко тебе, взлелеянному смутой,
Внесенному бурливыми волнами
Бунтующей Украйны в сердце Руси,
Подъятому преступными руками
Бояр крамольных, взлезть на опустелый
Московский трон с казацкого седла:
Вскочить легко, но усидеть попробуй!»
Отец названый! Я себя не знаю,
Младенчества не помню. Царским сыном
Я назвался не сам. Как сон припоминаю,
Что в детстве я был вспыльчив, как огонь;
И здесь, в Москве, в большом дому боярском,
Шептали мне, что я в отца родился
И радостно во мне играло сердце.
Я чувствую, что не простая кровь
Кипит во мне; войнолюбивым духом
Кипит душа — побед, корон я жажду,
Мне нужно битв кровавых, нужно славы
И целый свет в свидетели геройства
И подвигов моих. Отец мой грозный,
Пусти меня! Счастливый самозванец
И царств твоих невольный похититель,
Я не возьму тиранских прав твоих —
Губить и мучить.

3. «Отелло» У. Шекспира. Диалог из III акта в исполнении А. Южина (Яго) и А. Ленского (Отелло). [Дата записи неизвестна].

Яго

Мой добрый генерал,
Для женщины и для мужчины имя
Их доброе — сокровище души
Первейшее. Кто у меня украдет
Мой кошелек — украдет пустяки:
Он нынче мой, потом его, и был он
Уже рабом у тысячи людей.
Но имя доброе мое кто крадет,
Тот крадет вещь, которая не может
Обогатить его, но разоряет
Меня вконец.

Отелло

Свидетель Бог, хочу я
Знать мысль твою.

Яго

Нет, если б даже вы
В своих руках мое держали сердце,
И тут бы я молчал, как и теперь,
Когда оно в моей груди хранится.

Отелло

Ага! Вот как!

Яго

Мой добрый генерал, пусть Бог
Вас сохранит от ревности: она —
Чудовище с зелеными глазами,
С насмешкой ядовитою над тем,
Что пищею ей служит. О, блаженны,
Блаженны те рогатые мужья,
Которые, в судьбе своей уверясь,
Изменницу любить перестают.
Но сколько мук проклятых переносит
Тот, в ком любовь с сомненьем неразлучна,
Кто ревностию мучится — и в то же время
Любовию безумною томится.

Отелло

Ужасно!

Яго

Тот, кто беден, но доволен
Своей судьбой — по мне, совсем богат;
Но у кого несметные богатства
И вечный страх стать нищим, для того,
Как зимняя пора, они бесплодны.

Отелло

Постой!
К чему ведут, что значат эти речи?
Не мнишь ли ты, что ревностию жить
Я захочу и каждый день встречать,
Одно другим сменяя подозренье?
Нет, у меня сомненье нераздельно…

(Пер. П. Вейнберга)

4. «Записки актера» А. Ленского (фрагмент). Читает А. Ленский. 4 марта 1894.

[Публика думает, что] актеру сыграть пустую, бессодержательную роль только скучно и ничего больше. Жестокая ошибка! Это зритель только скучает и за вынесенную от спектакля скуку мстит автору шиканьем, которое тот приписывает артисту [?]. Но если бы зритель, в продолжение двух-трех часов пережил половину тех мук, какие испытывает актер на репетиции и в тиши своего кабинета, когда с бессильной злобой в душе он разбирается в дебрях этой беспросветной лжи и подыскивает для нее правдивые звуки и мимику, если бы зритель испытал на себе эту каторжную работу: насиловать свою мысль, заставлять себя любить то, что ненавистно, в чем видишь заведомую ложь, и изучать эту ложь затем, чтобы потом со сцены горячо выдавать ее за истину… Если бы зритель испытал половину… но что я говорю половину — десятую долю этих мучений, автор так дешево от него не отделался бы, и потом прежде, чем ставить свою пьесу, не раз задумался бы над вопросом: пускать или не пускать ее на сцену. В первое представление пьесы актер играет под влиянием так называемой «лихорадки первого представления», во время которой способность анализа притупляется, но зато в последующие спектакли наступает отрезвление и становится мучительно тяжело: вся пошлость пьесы и роли становится до того рельефна, до того осязательна, что актер начинает стыдиться того, что говорит. Раздраженный, усталый от неудовлетворенности и перенесенного стыда, возвращается он домой и невольно задает себе вопрос: за что в продолжение нескольких часов он был прикован к позорному столбу? Кому и какая была польза от этого или удовольствие? Никому, кроме назойливого, бездарного автора, а страдает и мучается не кто другой, как актер. Театрально-литературный комитет прочтет и из жалости к голодному автору одобрит и пропустит пьесу. Публика, просмотрев, выбранится за скуку и успокоится, критика выбранит по обязанности и тоже успокоится; не успокоится один актер, насилуя свой талант, энергию в продолжение многих вечеров и с каждым разом мучаясь все больше и больше. От такого каторжного труда, выпадающего на долю актера иногда в продолжение целого сезона, а то и двух и трех, тупеет воображение, падает энергия, является равнодушие и недобросовестное отношение к делу, и в нем постепенно умирает художник. «Молоть пустое — жернова сотрешь», говорит пословица. Грустно, но справедливо.

5. «Дурак» И. Тургенева. Читает А. Ленский. 30 марта 1894.

Жил-был на свете дурак.
Долгое время жил он припеваючи; но понемногу стали доходить до него слухи, что он всюду слывет за безмозглого пошлеца.
Смутился дурак и начал печалиться о том, как бы прекратить те неприятные слухи?
Внезапная мысль озарила наконец его темный умишко… И он, нимало не медля, привел ее в исполнение.
Встретился ему на улице знакомый — и принялся хвалить известного живописца…
— Помилуйте! — воскликнул дурак. — Живописец этот давно сдан в архив… Вы этого не знаете? Я от вас этого не ожидал… Вы — отсталый человек.
Знакомый испугался — и тотчас согласился с дураком.
— Какую прекрасную книгу я прочел сегодня! — говорил ему другой знакомый.
— Помилуйте! — возразил дурак. — Как вам не стыдно? Никуда эта книга не годится; все на нее давно махнули рукою. Вы этого не знаете? Вы — отсталый человек.
И этот знакомый испугался — и согласился с дураком.
— Что за чудесный человек мой друг N. N.! — говорил дураку третий знакомый. — Вот истинно благородное существо!
— Помилуйте! — воскликнул дурак. — N. N. — заведомый подлец! Родню всю ограбил. Кто ж этого не знает? Вы — отсталый человек!
Третий знакомый тоже испугался — и согласился с дураком, отступился от друга.
И кого бы, что бы ни хвалили при дураке — у него на всё была одна отповедь.
Разве иногда прибавит с укоризной:
— А вы всё еще верите в авторитеты?
— Злюка! Желчевик! — начинали толковать о дураке его знакомые. — Но какая голова!
— И какой язык! — прибавляли другие. — О, да он талант!
Кончилось тем, что издатель одной газеты предложил дураку заведовать у него критическим отделом.
И дурак стал критиковать все и всех, нисколько не меняя ни манеры своей, ни своих восклицаний.
Теперь он, кричавший некогда против авторитетов, — сам авторитет — и юноши перед ним благоговеют и боятся его.
Да и как им быть, бедным юношам? Хоть и не следует, вообще говоря, благоговеть… но тут, поди, не возблагоговей — в отсталые люди попадаешь!
Житье дуракам между трусами.

6. «Воробей» И. Тургенева. Читает А. Ленский. 30 марта 1894.

Я возвращался с охоты и шел по аллее сада. Собака бежала впереди меня.
Вдруг она уменьшила свои шаги и начала красться, как бы зачуяв перед собою дичь.
Я оглянулся вдоль аллеи и увидел маленького молодого воробья с желтизной около клюва и пухом на голове. Он упал из гнезда (ветер сильно качал березы аллеи) и сидел неподвижно, беспомощно растопырив едва прораставшие крылышки.
Моя собака медленно приближалась к нему, как вдруг, сорвавшись с ближнего дерева, старый черногрудый воробей камнем упал перед самой ее мордой — и весь взъерошенный, искаженный, с отчаянным и жалким писком прыгнул раза два по направлению зубастой раскрытой пасти.
Он кинулся спасать, он заслонил собою свое детище… но всё его маленькое тело трепетало от ужаса, голосок одичал и охрип, он замирал, он жертвовал собою!
Каким громадным чудовищем должна была ему казаться собака! И все-таки он не мог усидеть на своей высокой, безопасной ветке… Сила, сильнее его воли, сбросила его оттуда.
Мой Трезор остановился, попятился… Видно, и он признал эту силу.
Я поспешил отозвать смущенного пса — и удалился, благоговея.
Да; не смейтесь. Я благоговел перед той маленькой героической птицей, перед любовным ее порывом.
Любовь, думал я, сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью и держится, и движется жизнь.

7. «Два богача» И. Тургенева. Читает А. Ленский. [30 марта 1894].

Когда при мне превозносят богача Ротшильда, который из громадных своих доходов уделяет целые тысячи на воспитание детей, на лечение больных, на призрение старых — я хвалю и умиляюсь.
Но, и хваля и умиляясь, не могу я не вспомнить об одном убогом крестьянском семействе, принявшем сироту-племянницу в свой разоренный домишко.
— Возьмем мы Катьку, — говорила баба, — последние гроши наши на нее пойдут, — не на что будет соли добыть, похлебку посолить…
— А мы ее… и не соленую, — ответил мужик, ее муж.
Далеко Ротшильду до этого мужика!

8. «Русский язык» И. Тургенева. Читает А. Ленский. [30 марта 1894].

Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу!

9. «Эрнани» В. Гюго. Монолог Дон Карлоса из IV акта в исполнении А. Южина. Дубль 2. 8 апреля 1890.

Дон Карлос

Великий Карл! Доволен ли ты мною?
Вступил ли я на твой державный путь?
Сумел ли я надменной головою
До твоего величья досягнуть?
Могу ль твоим преемником назваться?
Могу ль, представ перед святым отцом,
Как некогда ты сам, короноваться
Я римским императорским венцом?
Оставил ли у этого порога
Я мелочь королевской суеты?
И стал ли я, как ты, наместник Бога?
И стал ли я велик и свят, как ты?
Пред трудною задачею моею
Я немощен стоял и одинок.
Грозит Франциск мне местию своею,
Венеция, и Лютер, и Восток!
Во имя прав народных и свободы
Встает убийц презренный легион,
Вокруг меня волнуются народы,
Опасности грозят со всех сторон!
К тебе воззвал я в страхе и в смятеньи,
Перед твоей гробницей распростерт:
С чего начать? О, дай мне наставленье!..
Ты отвечал: мой сын, будь милосерд!

(Пер. С. Татищева)

10. «Дмитрий Самозванец и Василий Шуйский» А. Островского. Монолог Дмитрия Самозванца из I акта в исполнении А. Ленского. Дубль 2. 9 апреля 1890.

Дмитрий

Сиротливо
В душе моей! Расписанные своды
Гнетут меня, и неприветно смотрят,
Не родственно, таинственные лики
Из темной позолоты стен угрюмых…
Мне рада Русь, но ты, холодный камень,
Святым письмом расписанный, ты гонишь,
Ты трепетом мою обвеял душу —
Я здесь чужой! Сюда без страха входят
Только отшельники святые или
Московские законные цари…
Гляжу и жду, что с низенького трона
Сухой старик, с орлиными очами,
Поднимется и взглянет грозно… грозно!
И зазвучит под сводами глухими
Презрительно-насмешливая речь:
«Зачем ты здесь? Столетними трудами
И бранями потомство Мономаха
Среди лесов Сарматии холодной
Поставило и утвердило трон,
Блистающий нетелеными венцами
Святых князей, замученных в Орде,
Окутанных одеждой херувимской
Русских святителей и чудотворцев —
Гремящий трон! Кругом его подножья
Толпы князей, склоненные, трепещут
В молчании… Бродяга безбородый!
Легко тебе, взлелеянному смутой,
Внесенному бурливыми волнами
Бунтующей Украйны в сердце Руси,
Подъятому преступными руками
Бояр крамольных, взлезть на опустелый
Московский трон с казацкого седла:
Вскочить легко, но усидеть попробуй!»
Отец названый! Я себя не знаю,
Младенчества не помню. Как сон припоминаю,
Что в детстве я был вспыльчив, как огонь;
И здесь, в Москве, в большом дому боярском,
Шептали мне, что я в отца родился…

Составитель: В. Золотухин

Реставрация: А.В. Осипов (Институт русской литературы (Пушкинский дом) РАН), Н.В. Красильников

Звукорежиссер: В. Бузин

Блок Ю. Подручный музыки

  1. См.: Блок Ю. Велосипед. Его значение для здоровья, практическое применение, уход за машиною и пр. М., 1892; Блок Ю. Наставление к обучению езде на двухколесном безопасном велосипеде. М., 1891. []
  2. Блок Ю. Велосипед. Его значение для здоровья… С. 26. []
  3. См.: Блок Ю. [Воспоминания о П. И. Чайковском]. Пер. с англ. О. М. Смирновой, публикация Л. З. Корабельниковой // П. И. Чайковский. Забытое и новое. Воспоминания современников, новые материалы и документы. Вып. 1. М.: ИИФ «Мир и культура», 1995. С. 103–116; Вайдман П. Мы услышали голос Чайковского // П. И. Чайковский. Забытое и новое. Альманах. Вып. 2. Клин: Министерство культуры Московской области, Государственный дом-музей П. И. Чайковского в Клину, 2003. С. 393–398. []
  4. Сведениями о записях русских актеров, сделанных ранее 1890 года, мы не располагаем, что, разумеется, не может исключить возможности их существования. []
  5. Благодарим сотрудника Государственного литературного музея Александра Рассанова, указавшего на хранящиеся в фонограммархиве Института русской литературы (Пушкинский дом) РАН записи актеров из собрания Юлия Блока. []
  6. Мейерхольд репетирует. В 2 тт. Т. 2. Спектакли 30-х годов. М., 1993. С. 224–225. []
  7. Фрагменты ролей, стихотворений, воспоминаний приведены с изменениями, внесенными в них исполнителями. []

Комментарии: