Облако в комнате

Режиссер Филипп Кен (русский зритель знает его по спектаклям «Swamp club» и «Эффект Сержа») показал в Нантере премьеру «Каспар Вестерн Фридрих» — про историю меланхолического взгляда человека на природу. Из Франции — спецкор Театра. Камила Мамадназарбекова.

Пятеро ковбоев сидят на пенопластовых камнях. Перед ними тлеет пламя из подсвеченных платочков. По темному экрану ползут титры — как в популярных лентах середины ХХ века. Гигантская сцена театра Нантерр-Амандье, которым в последние годы руководит Филипп Кен, в горизонтальной проекции легко превращается в продолговатый кадр формата синемаскоп. Один затягивает, другие подхватывают балладу Дина Мартина и Рикки Нельсона из «Рио Браво»: Purple light/ In the canyon/ That’s where I/ Want to be. Пятеро — актеры мюнхенского театра «Каммершпиле», которые принесли в спектакль свои представления о романтизме, вестернах и размышлениях на фоне пейзажа.

Они друзья, и у одного из них день рожденья. Толстовку c принтом главного романтического полотна уже получал на день рождения лохматый рокер в спектакле «Меланхолия драконов». Странник в тёмно-зеленом сюртуке изображен на ней спиной на фоне морского пейзажа. Точно также часто изображают ковбоя в шляпе, в одиночку пересекающего Гран-каньон.

«В вестерне в кадре всегда больше пустого пространства, чем можно заполнить», — замечает в немецкой программке киновед Георг Зесслен. Его герои, переселенцы и первооткрыватели, осваивают новые земли, обретают родину, познают ее простор и широту.

Как только ковбои оборачиваются спиной к зрителям, перед ними открывается необъятная глубина сцены — пустое пространство то ли декорационного цеха, то ли мастерской. В нем два окна, как в ателье Каспара Давида Фридриха, знакомого по многочисленным полотнам Георга Керстинга или по «Женщине у окна». Деревянная конструкция — театр внутри театра — напоминает о любимом сюжете Филиппа Кена, об утопических искусственных пространствах. А традиционные романтические мотивы, вроде меланхолии и одиночества, приобретают новое звучание, например, одиночества современного художника в огромном пространстве пригородного дома культуры.

Ковбои красят стены, разматывают провода, привозят и увозят дымовую машину. Скоро здесь будет «Музей Каспар Вестерн Фридрих», гласит табличка. Неторопливый театр Филиппа Кена противоречит законам зрелищной драматургии, и при этом остается на удивление зрелищным. Игры с театральной машинерией — неотъемлемая его часть. В какой-то момент по деревянной комнате расползается гигантское облако, из него хлещет сильнейший ливень, клубами ложится туман.

Фридрих часто изображал пустынные пейзажи, а если и населял их персонажами, то одним или двумя, и чаще всего повернутыми спиной к зрителям. Самая известная его картина «Странник над морем тумана» появляется в «музее» в виде огромного принта, эдакого расписного задника, какие любят использовать в театре — только без заглавного персонажа. Принт наскоро натягивается между двумя стремянками, под скалы на первом плане подкладывается табуреточка — чтобы каждый из актеров мог на нее встать и оказаться «в картине».

Спектакль был создан в Германии на немецком языке. Каждый из участников привносит в текст собственный опыт (Кен называет такой драматургический метод «гербарием»): кто-то читает стихи Рильке и Гёльдерлина, кто-то поёт Шуберта, а кто-то, как легендарный Петер Бромбахер, забираясь на помост, разражается прекрасно подходящим пейзажу монологом — воспоминаниями о юношеском путешествии в Силезию. По следам выставки, посвященной спектаклю Тадеуша Кантора, актер объездил этот холмистый регион, и за одним горным хребтом (Бромбахер указывает на него пальцем) нашел родной дом драматурга Герхардта Гауптмана в Агнетендорфе, где тот почил сразу после войны со словами: «Я все еще у себя дома?»

Пустое пространство пейзажа можно наполнить новыми смыслами. Это заметил еще Василий Андреевич Жуковский, один из ранних ценителей Фридриха: «В его картинах нет ничего мечтательного, — писал он великой княгине Александре Федоровне, — Напротив, они привлекательны своею верностью, каждая возбуждает в душе воспоминания». О том, какие возможности это открывает для театра, свидетельствует хотя бы следующий исторический анекдот: Самюэль Беккет написал «В ожидании Годо» после того, как увидел картину Фридриха «Двое созерцающих луну».

Дождь и туман напоминают о зрелищных аттракционах романтического театра, но и о современном экологическом активизме. И здесь можно вспомнить близкого Филиппу Кену натурфилософа Бруно Латура с его идеей антропоцена — геологической эпохи экономической активности человека — в ответ на вызов которой природа реагирует глобальным потеплением, засухами, наводнениями и другими катастрофами. Латур всегда описывает свои идеи в самых театральных терминах: «как будто декорации оживают и спускаются на сцену, чтобы стать актерами».

В какой-то момент картина Фридриха из живописного задника превращается в походную палатку. Лежа в ней, актер Йохан Лейзен читает переписку художника с другом его юности Йоханом Людвигом Лундом. Несмотря на образ мрачного меланхолика, в этой переписке слышен живой ироничный человек, который высказывается в том духе, что если вам не нравятся мои картины, то это ваши проблемы.

Комментарии
Предыдущая статья
Барачная практика, или Дом рухнувших надежд 03.03.2016
Следующая статья
Балету предсказали будущее 03.03.2016
материалы по теме
Блог
Музыка нас связала: четыре спектакля театра post за три театральных вечера
Журнал ТЕАТР. – о спектаклях Дмитрия Волкострелова, которые оказались в числе последних показов на приостановленной из-за эпидемии «Золотой маске».