Невидимая сторона жизни, или Мне рассказали, что такое красный

©Анастасия Коцарь

Журнал ТЕАТР. публикует эссе о спектакле “Не зря” — одном из важных событий уходящего сезона.

В условиях ‎горизонтального театра и вне всякой художественной тоталитарности творческая команда — драматург Элина Петрова и режиссер-педагог Дмитрий Крестьянкин, художник Александр Мохов и композитор Роман Столяр — под руководством режиссера Бориса Павловича поставила спектакль «Не зря». Спектакль возник в проекте «Особый театр. Театральная лаборатория для слепых и слабовидящих» при поддержке фонда «ПРО АРТЕ». В работе принимают участие 22 артиста, из которых двое слепоглухих, 10 участников — инвалиды по зрению и столько же артистов без ограничения здоровья.

Речь в этом спектакле — о невиданном, невидимом и увиденном — часто еще и о цвете, который мыслится здесь как нечто уловимое, подручное; например, «красный» Потому и цвет, по мнимой простоте своей, требует дополнительного изучения, поиска собственной природы. Я знаю, что это такое, красный. Мне рассказали, что такое, красный. Цвет, и свет, и пространство, и звук авторы выделяют и очерчивают сценической штрихованной темнотой, ведь мало того, что всякая зримая единица просто существует, и художник с ней просто работает. А если мало, то эта неполнота — особая работа; это сама тема.

В Питере спектакль играют на сцене Эрмитажного театра на Дворцовой, где за стеной — полотна, тексты о которых — Седаковой о Рембрандте, Гете о цвете, Кандинского и Ле Корбюзье о чем-то своем — нужны, как нужна любимая литература. И общим правом публичного высказывания о самом явлении видимого авторы уравняли всех говорящих: подвижных актеров и неподвижных литераторов. Уравняли, в том числе, фактом личной своей любви к их общим размышлениям.

Здесь все говорят как хотят — не о зрительном, а о зримом. Там, где нехватка, выраженная недостача воплощается через необходимость, подразумевание или несуществование, вдруг не оказывается смерти. Не потому, конечно, что Рембрандт бессмертен, а потому, что неважно, насколько мертв пишущий о цвете немецкий классик, если и он, и актер, импровизирующий текст (свой, чужой, чей-то), заняты общей для всех нелепицей – попытками сочетания собственных свойств с вечным.

Это не театральная лаборатория для слабовидящих, это театральная лаборатория для слабо видящих масштаб способности смотрения — современного, и вообще, искусства. Что значит — красный. Что значит цвет, что значит восприятие цвета. Что такое цвет — вне размышлений о цвете. Если художественный опыт — необходимая основа для понимания природы, например, феномена цвета, то нет зрячести как врожденной способности, — вне приятия искусства в последовательном его постижении.

Мало рассказать об условно невидимом. Надо найти общее «‎восхищение всеми несовершенствами, всеми индивидуальными особенностями вожделенного объекта, пигментными пятнами, легкой желтизной, проглядывающей сквозь матовую бледность, неровностями и неправильностями, часто делающими его еще более привлекательным, еще более желанным, чем самые совершенные образцы его породы»‎, – пишет Аркадий Ипполитов. То есть рассказать о любви. Об одержимости.
Рассказать, чем хорош Веласкес, например, и чем хорош цвет, и пропорция, и время, и маленькая сервильная шутка, и большая историческая острота, — разве не тот же процесс выработки общего языка, способного не забыть о «‎легкой желтизне»‎, которая любовь и есть, которая и есть понимание.

Люди, что в спектакле «‎Не зря»‎ — незрячие, да, но ведь словарное «‎зря» обидное: “зря” значит «‎бесцельное», ‎«‎напрасное»‎. А они — нет, не бесцельные, не впроброс. Это не вопрос этики или проблем инклюзивного искусства. Слабовидящий, незрячий — где такому человеку «‎зря»‎, нами всеми отталкиваемое? Хочется же, чтобы было осмысленно, продуманно — осознанно зряче. Зрение как познание, находка и описание искомого, но мир видимый и невидимый не деляется: переплетаются ощущения, восприятия, чувственные нити, отблески, отзвуки.

Например, не вижу цвет, но могу прочитать о цвете, могу рассказать о цвете, и зрячий, услышав меня, увидит больше. Могу привлечь чужой великий глаз, прочитав, как получится, чужой великий текст, и тем самым привлечь ум иной, чтобы увидеть лучше самому. Привлечь, но не подменить.

Понимаю ли я о видимом произведении больше того, кто неравен своей собственной способности в полноте познать этот предмет. Другой из многообразья своего мира вычленит “красный”, самый знакомый, и назовет у Рембрандта портрет старика — в красном, мужчину — в красном — берете, а Сасскию ван Эйленбюрх — в красной шляпе. Все ли главное назовет он у Рембрандта? Красный, привычный красный, и для зрячего, и для незрячего имеет так много значения, когда это Рембрандт, — так есть ли вообще грань между этим «‎не зр».

Мы с детства знаем красный, или — мы не можем видеть красный, или не хотим, потому что привыкли, но мы знаем “никакой красный”, если не знаем Рембрандта. Мы имеем поводы думать, что ближе к автору, будучи зрячими. И все еще ничего не знаем о Рембрандте. Можно предположить, что великий автор, та универсальная плоскость умножения и потери смыслов, где горизонтальности физиологической, медицинской, нет, но зато есть другая, гносеологическая, — вопрос способности выстраивать отношения с искусством вообще.

Слепота требует и публичной демонстрации себя — капслок, брайлевский шрифт, особые указатели, техника, особая литература, искусство, конечно, адаптированное. Это то, что не должно отмечаться как особое, выделяться особостью — не потому, что дурно, но потому, что просто свойственно, обычно и скучно. «‎Так бывает» должно раствориться в общегородской, общей жизни, которой на деле не хватает разности, чтобы чью-то инаковость впитать.

Ставится вопрос восприятия артефакта. К чему мы привыкли, чтобы быть спокойными созерцателями, и что нам действительно необходимо, какой словарь, какой способ описания. Это не спектакль о том, что такое особость сегодня, или что такое особость в контрастном поле изобразительного искусства. Это о том, что есть лишение — против потребности в лишенном. И не рождена ли боль нехватки всеобщей уверенностью в прямолинейности, определенности процесса человеческого познания.

Есть ли вообще у современного зрителя способы восприятия искусства (великого или периферийного, фигуративного или нефигуративного, знаменитого или забытого). Он не видит цвета — окей, а я вижу, насколько позволяют мне линзы. Что мы оба поняли о Рембрандте, из этого исходя. У меня, автора, больше оснащенности, и потому меньше жажды. Прежний вопрос — не лежит ли знание о Рембрандте в поле чего-то другого, детально и коллективно прочувствованного и зафиксированного на полях многих пытавшихся по-настоящему понять «‎красный»? Иначе вопрос искусства и его восприятия сводится к набору чуждых, неясных, враждебных языков композиции, цвета, знака, а с ними еще и исторических, территориально-политических, символических, семиотических систем. Зрячесть наша в этом невелика.

Должно быть, каждую секунду где-то в мире-то какой-то школьник дергает мать за рукав: «‎Почему это висит в музее, если я бы лучше нарисовал?»
Вопрос умения, ремесла, врожденной способности, теперь отринутой историей искуссства в пользу идеи, концптуального пространства между объектом и зрителем, ничуть не хуже, не архаичнее, когда мы говорим о Рембрандте.
Ты бы такого не нарисовал, даже если бы учился полсотни лет, как у них там было принято, но ты бы и не понял, что рисовать.

Комментарии
Предыдущая статья
В июле премьеры оперных постановок театров Европы можно будет посмотреть он-лайн 30.06.2019
Следующая статья
Директор Норильского Заполярного театра драмы покидает свой пост 30.06.2019
материалы по теме
Новости
Летняя школа СТД выложила тизеры выпускных спектаклей
С 25 по 28 июня в Москве, Истре и Звенигороде пройдут публичные показы выпускных спектаклей Летней международной театральной школы СТД РФ. На сайте проекта стали доступны тизеры будущих премьер. Режиссерами выпускных спектаклей выступают Борис Павлович, Дмитрий Мелкин, Сергей Землянский, Борис Константинов…
Новости
Борис Павлович поставит в Омске киносценарии Шпаликова
28 сентября в Омском театре драмы пройдет премьера нового спектакля Бориса Павловича «Причал. Воздух детства». На этот раз режиссер обратился к двум киносценариям Геннадия Шпаликова.