На маленьком плоту с «Грузом 200»: «Киллер Джо» в Камерном театре Малыщицкого

© Александр Коптяев

Журнал ТЕАТР. – о спектакле Петра Шерешевского в Петербурге.

Если спектакль насыщен цитатами и реминисценциями (музыкальными, визуальными, литературными и проч.), в него интересно играть – я имею в виду не артиста, а зрителя: зрительская позиция сегодня активна. Многослойность произведения привлекательна: снимаешь слои и смакуешь. Ведешь внутренний диалог с режиссером и чувствуешь себя умным, понимающим и, следовательно, поднимаешься в собственных глазах. Это приятно. Как правило, режиссер рассчитывает и на другой вариант восприятия: если ты не считываешь цитату, он дарит иные радости: сюжет, атмосферу, стиль актерской игры. Уходишь все равно довольный.

В случае со спектаклем Петра Шерешевского, поставленном в Камерном Театре Малыщицкого в Петербурге, этого не произошло. Режиссерская гиперссылка не сработала, я ее пропустила и увидела “не тот” спектакль. Оговорюсь, понятно, что никто не знает, что такое “тот” или “не тот”, у каждого зрителя он свой. И все-таки настаиваю – два месяца назад я видела “не тот” спектакль. Уверена в этом потому, что вчера увидела “тот”. Причем я не смотрела спектакль второй раз, то есть смотрела, но… не спектакль, а фильм Алексея Балабанова “Груз 200” (откладывала просмотр много лет, обычно не боюсь словосочетания “тяжелый фильм”, но тут трусила). И, вот, после просмотра фильма, я мысленно вернулась к спектаклю, многое встало на свои места, зазвучало убедительно и больно.

Что же я увидела два месяца назад? Сетку, отделяющую зрителей от сцены (художник Надежда Лопардина). Эмоционально эта сетка отрезала меня от артистов и от той истории, которую они рассказывали (убийство родной матери / бывшей жены с привлечением полицейского-киллера и продажей ему младшей сестры / дочери). Огромное количество пустых бутылок, заполняющих пространство сцены и пространство жизни героев (ход довольно иллюстративный). Станки, выстроенные таким образом, что между ними – провалы (могилы, дно жизни, просто сложная объемная поверхность). Унитаз, обеденный стол, проекция на задней стене, с которой артисты работают как с партнером.

Надо сказать, вытянутое неглубокое сценическое пространство театра Малыщицкого ставит перед художником трудные задачи. И в спектакле они решены. Но, на мой взгляд, слишком прямо, плакатно. В актерской игре гиперреализм был смешан с обобщенными символами, и в этом чувствовалась нарочитость. Приемы, как бы помноженные на два, парадоксальным образом не усиливались, а переставали воздействовать. Например, знаменитый жест, придуманный Микеланджело для “Сотворения Адама”, был так подчеркнуто исполнен артистами, что я почувствовала себя ученицей первого класса: “Видишь, девочка, это жест, заимствованный из знаменитой фрески. В данном случае, когда в роли отца выступает алкоголик, а в роли сына – убийца собственной матери, мы хотим передать всю глубину падения рода человеческого”. Причем многое работало на спектакль: фактура артистов, их близость к зрителю. Например, сами античные пропорции тела исполнителя роли Криса, того самого матереубийцы (Александр Худяков) и нежные черты его лица входили в глубочайший конфликт с текстом роли. Из этого сочетания рождалось ощущение трагедии, моей личной боли от осознания потери человеком и человечеством божественной благодати. Но театральное усиление – специальные движения, хореография – уничтожали этот эффект. Я тут же вспоминала, что я в театре, в дурном смысле этого слова.

Менялись правила существования артистов, которые то «проживали» роль, то отстраненно транслировали текст. В каком-то смысле этот поиск приема понятен: сыграть переводной гиперреалистичный текст на камерной сцене – сложная задача. Инокультурный контекст делает историю отчужденной, гиперреалистичность языка задает противоположную стилистику. Но, кажется, частая смена способа существования мешала артистам в моменты погружения принять своих героев, оправдать их (исключением стал Антон Падерин, исполнитель роли Джо Купера). Это делало персонажей еще более неприятными, я не соединялась с ними, история меня не касалась.

И вот спустя два месяца “Плот” Юрия Лозы звучит в моей голове. Я мысленно возвращаюсь в театр Малыщицкого и вижу теперь “тот” спектакль. Артисты поют “Плот”, и это не песня, а цитата из фильма! В этот момент в одно смысловое поле попадает и Ленинск 1984-го, и американская пьеса 1993-го и Петербург 2019-го. И постепенно все больше проявляется сходство между спектаклем Шерешевского и реальностью России сегодняшнего дня.

Комментарии
Предыдущая статья
Мещанский суд сообщил о намерении вернуть дело «Седьмой студии» в прокуратуру 11.09.2019
Следующая статья
В программе фестиваля NET-2019 — Питер Брук, Кэти Митчелл, Иво Димчев, Мило Рау и компания SIGNA 11.09.2019
материалы по теме
Новости
Петр Шерешевский приступил к репетициям «Экстремалов» Фолькера Шмидта
26, 27 и 30 октября на сцене Сахалинского Международного театрального центра имени Чехова режиссер Петр Шерешевский представит премьеру по пьесе современного немецкого драматурга Фолькера Шмидта «Экстремалы».
Новости
Камерный театр Малыщицкого объявил планы на сезон
Главный режиссёр театра Пётр Шерешевский впервые в России поставит пьесу Светланы Баженовой «Герб города N».