“На чем это они там?..”: из воспоминаний Николая Каретникова

Николай Каретников. 1960-е

Журнал ТЕАТР. публикует фрагменты книги композитора “Темы с вариациями”, вышедшей в Издательстве Ивана Лимбаха.

28 июня гениальному Каретникову исполнилось бы 90 лет. К этой дате Издательство Ивана Лимбаха опубликовало сборник его мемуарной прозы «Темы с вариациями» (1990). Героями автобиографических новелл стали Фёдор Шаляпин, Михаил Царёв, Борис Равенских, Екатерина Фурцева, Мария Юдина, Александр Галич, Дмитрий Шостакович, Андрей Сахаров, отец Александр Мень и многие другие. Каретников — один из лидеров советского музыкального послевоенного авангарда, с начала 1960‑х годов до перестройки был фактически лишен возможности общаться со слушателем. Достигнув признания после исполнения первых симфоний и постановки балетов «Ванина Ванини» и «Геологи» в Большом театре, будучи востребованным молодым композитором, с концом Оттепели он оказался негласно исключен из концертной практики и в 70‑е – 90‑е гг. был известен широкой публике преимущественно как кино- и театральный композитор.

Наследие Каретникова в театре (более 40 работ) и в кино (более 70 картин) еще только предстоит изучить. В юбилейный 2020-й год Фонд Николая Каретникова начал оцифровывать обширный портфель его театральных саундтреков, в том числе музыку к спектаклям «Карточный домик» (1959, Малый театр, реж. Д.Вурос), «Десять дней, которые потрясли мир» (Театр на Таганке, 1965, реж. Ю.Любимов), «Герой фатерлянда» (1965, Малый театр, реж. Д.Вурос), «Тоот, другие и майор» (1971, Современник, реж. А.Алов и В.Наумов), «Бесприданница» (1974, Центральное ТВ, реж. К.Худяков), «Король Лир» (1979, Малый театр, реж. Л.Хейфец), «Заговор Фиеско в Генуе» (1977, Малый театр. реж. Л.Хейфец), «Нора» (1980, Центральное ТВ, реж. И.Унгуряну), «Тевье-молочник» (1985, «Центральное ТВ, реж. С.Евлахишвили), «Макбет» (1986, ЦАТСА, реж. И.Унгуряну). Известно, что Анатолий Эфрос придумал решение для авангардной телепостановки оперы Каретникова «Тиль Уленшпигель», которую Центральное Телевидение планировало осуществить в 1987 году, но смерть Эфроса оборвала проект на этапе записи музыки. Запись оперы, сделанная для телепостановки, впоследствии была опубликована самостоятельно.

Как и в кино, в драматическом театре Каретников был новатором и писал смыслообразующую музыку, последовательно выступая против иллюстративности музыкального сопровождения. Композитор считал, что звукоряд должен быть не музыкой к спектаклю, а «музыкой спектакля», выражающей философию постановки и существующей как самостоятельная драматургическая линия. Он добивался сверхреалистического эффекта и, наоборот, эффекта отстранения, используя обычный состав оркестра, исключая работу с электроникой и с записанными звуками из реальной жизни. Каретников постоянно экспериментировал с тембром и звуком, добиваясь нужного эффекта исключительно акустическими средствами: звук гвоздя, выдираемого из доски, звуки хирургической операции (звяканье инструментов, работа дыхательного аппарата), езду велосипеда (соломинка, попавшая в колесо), шум моря и крики чаек, грохот рушащихся зданий и гул пожара. Известно, что ему хотелось, чтобы зритель во время спектакля как бы приподнялся со своего места и поинтересовался «на чем это они там…».

С разрешения издательства Ивана Лимбаха публикуем отрывки из книги Николая Каретникова.

Обложка книги “темы с вариациями”

Начинается ли театр с вешалки

Памяти З. Фрейда
Осуществление программы моего культурного развития родители начали с посещения «Синей птицы» во МХАТе. Меня, трехлетнего, обрядили в восхитительную матросочку, причесали, пригладили и повели в театр.
Восторгу не было предела. Я полностью уверовал в реальность происходящего, и все было хорошо до тех пор, пока не началась сцена «Царство Ночи».
Я окаменел от ужаса, когда почти в полной темноте по воздуху начали носиться белые мочалки, а потом медленно и страшно на сцену восшествовали гигантские полотнища-духи с белыми же ведрами на головах, плававших под самым потолком. Но главный кошмар начался в тот момент, когда из люка, на фоне красного зарева, под крики и грохот битвы стала выкарабкиваться Война — огромный рыцарский шлем с опущенным забралом и железные рыцарские перчатки, которые совершали какие-то механические, мертвые движения, — и весь этот ужас двинулся на меня.
Я завопил благим матом и… описался… Позор!.. Позор!
На следующий год, как я ни плакал, ни просил, ни умолял родителей, они вновь потащили меня на «Синюю птицу». Уже зная, что ждет меня в сцене «Царство Ночи», я предусмотрительно спрятался под стул, но страшные звуки, воображение и реакция зала все равно привели меня к уже известному преступлению.
И так повторялось из года в год.
В семилетнем возрасте, уже понимая, что Война меня не достанет, я решил перед действием, в котором была сцена «Ночи», отправиться в туалет, чтобы на всякий случай обезопасить себя от нежелательных последствий. Таким образом, я только на пятом походе во МХАТ посетил это заведение, ибо в предыдущие разы обходился без него.
То, что я там увидал, превзошло все иные сильные потрясения, испытанные мною в храме Мельпомены: в прозрачном сумраке обозначилась длинная (наверное, шестиметровая), высотой почти в рост человека стена из черного мрамора с белыми и золотыми прожилками. В ней были для счастья потребителей выточены неглубокие, плавные ниши. Сверху по всей стене совершенно ровно стекала из неведомых отверстий вода, и при этом она была освещена рядом несильных лампочек, спрятанных под козырек так, что источники света как бы не существовали. Стена таинственно мерцала, поблескивала, переливалась и нежно журчала.
Это был рай.
Здесь священнодействовали.
Было даже как-то греховно производить с ней те манипуляции, для которых она, собственно, и была предназначена. Однако долг превыше всего! Теперь я уже был готов к претерпеванию кошмаров, поджидавших, чтобы наброситься на меня, в «Царстве Ночи». Я вновь дрожал от страха, но на этот раз даже не спрятался под стул.
Худшее началось потом.
На следующую ночь я проснулся в мокрой постельке. Мне приснилось,что я вошел в этот самый удивительный на свете мхатовский туалет: прозрачный сумрак, мерцающий мрамор и тихое бормотание струй убеждали, что я попал туда, куда надо. Я пристроился к одной из выточенных ниш и начал совершать… Но, о ужас! Почувствовал, что все почему-то льется не на стену, а на меня…
Унижение и позор!
На следующую ночь повторилось то же самое… И на следующую тоже. Ребенок заболел.
Меня бесконечно таскали по разным московским медицинским светилам. Они давали длинные рекомендации и кучи всяких лекарств. Ничто не помогало! Бедные родители пришли в состояние полного отчаяния. Наконец я сам сообразил, в чем дело. Два дня ходил и упорно повторял себе: если я подхожу к этой проклятой стене, значит, я сплю… Надо проснуться, надо проснуться, надо проснуться.
На следующие две ночи стена опять мне снилась, но я смог вовремя пробудить себя. На третью ночь она не появилась.
Так вот, я вас спрашиваю: с вешалки ли начинается театр?!

Домашний концерт

Отец пересказал мне с бабкиных слов еще одну историю про Шаляпина.
В самом начале десятых годов после очередной премьеры в Большом театре ее участники получили приглашение на небольшой «домашний» концерт к какому-то московскому миллионеру — не то к Мамонтову, не то к Морозову. Шаляпин единственный из всех потребовал за выступление деньги. Концерт состоялся, но после того, как Шаляпин отпел, к нему приблизился лакей, державший в одной руке серебряное блюдце с пятьюстами рублями, а в другой шаляпинскую шубу. Федору Ивановичу пришлось удалиться.

И мы участвуем в международной жизни

Лето 1957 года. Жуткая жара.
Присутствую в Малом театре на репетиции первого драматического спектакля с моей музыкой.
В пустом зрительном зале, в центральном проходе партера, за режиссерским столиком священодействует режиссер-постановщик. На сцене, на длинном пандусе, одетый в толстый ватник (действие пьесы происходит зимой), скучает совсем еще юный Никита Подгорный. Пот струится по его лицу. Репетиция тянется вяло и нудно.
Движимый любопытством, я спустился под сцену и обнаружил там огромный барабан, на котором, по-видимому, изображают театральный гром. Я начал на нем потихоньку наигрывать, наслаждаясь неслыханным звуком, — звук самых больших оркестровых барабанов не шел ни в какое сравнение со звуком этого гиганта.
Это мое занятие было прервано мощным жестким ударом, и вослед ему раздался душераздирающий вопль. Решив, что наверху произошло какое-то несчастье, я мгновенно выскочил на сцену и услышал:
— Подонок! Мерзавец! Недоносок!
А затем увидел, как в глубине партера режиссер поднял над головой свой столик и с очередным воплем вдребезги разбил его об пол, после чего, держась за сердце, удалился в фойе.
Никита продолжал сидеть на пандусе с меланхолическим выражением лица.
— Ты что ему сказал? Чего он так взорвался? — спросил я, подходя к Подгорному.
Он тихо и слегка удивленно ответил:
— Понимаешь, я всю ночь не спал. Машка орала, и я то совал ей водичку, то менял пеленки. Только часа в четыре заснул… А ты знаешь, что сегодня в Москву приехал афганский вице-король?.. Живу я около Центрального телеграфа… Так вот, в пять утра меня разбудил управдом и поинтересовался, не пойду ли я встречать и приветствовать афганского вице-короля. Ну, я его послал… И я всю репетицию хотел выяснить у нашего режиссера, не ходил ли он приветствовать афганского вице-короля, наконец спросил, и ты видел, как странно он отреагировал?..

Прогон для главного режиссера

До того, как стать худруком Театра имени Пушкина, Борис Иванович Равенских был очередным режиссером в Малом театре и еще там, дважды, на приемных худсоветах, учинял нападения на мою музыку. Он называл ее «обезьяньей» и обвинял в отсутствии даже признаков мелодии. В большинстве его собственных спектаклей инструментом, находившим тотальное применение, была балалайка.
Теперь же, в качестве главного режиссера, Борис Иванович потребовал, чтобы для него, в порядке худрукского досмотра, был проведен прогон репетируемого спектакля. Инсценировали роман Х. Лакснесса, который в те годы — в начале шестидесятых — казался читающей публике и глубоким, и знаменательным.
Музыку спектакля к этому моменту я успел и сочинить и записать в оркестре, но «вставить» в действие еще не успел. Так как на сцене одним из действующих персонажей был органист, а денег на запись органа у театра не было, я подобрал, по мере необходимости, несколько фрагментов из «Kunst der Fuge» — одного из самых удивительных и совершенных творений Баха; со сцены они уже звучали.
В фойе перед началом прогона Борис Иванович, увидев меня, радостно приободрился и заявил:
— Ну что, опять небось написал эту свою муть без мелодии? — и он нарисовал руками в воздухе несколько кренделей.
Я ответил:
— Не знаю, не знаю, Борис Иванович. Вам виднее.
По случаю просмотра «дела» главным режиссером в зале сидела бóльшая часть труппы, не занятая в спектакле.
Прогон начался, продолжился и закончился.
В зрительный зал дали дежурный свет. Актеры спустились со сцены, и все приготовились слушать. Я сидел ряду в двенадцатом, Борис Иванович ряду в шестом, чуть наискосок от меня.
— Да… да… — начал Равенских. — Пьеса у нас трудная, глубокая, философская… Это вам не как у Фиша: «Ух ты, ах ты, все мы космонавты». Тут думать надо. Пьеса сложная… философская… Надо нести мысль! А как ее нести, если на сцене у нас темнота — артисты копошатся, как дикари в пещере! Надо их осветить, именно осветить!
Немного подождав для большего эффекта, он неожиданно развернулся всем корпусом назад и, закидывая руку за спинки кресел, прогремел в мою сторону:
— Но музыка! Это черт знает что! Орган ревет! Никакой мелодии!!
Поняв, что наступил мой миг, я, перебивая Равенских, выпалил:
— Стоп! Стоп! Минуточку!
— Что такое?! — Борис Иванович опешил от такой бесцеремонности и даже слегка побледнел.
— Борис Иванович, — произнес я очень громко и раздельно, — должен вам официально заявить: в том, что вы сейчас слушали, ни одной моей ноты не было!
— Как не было? — испуганно спросил Равенских.
— Так, не было! — ликовал я.
— А что же это? — тихо спросил он.
— Это Бах!
Наступила звенящая тишина. Труппа замерла. Борис Иванович несколько уменьшился в размерах.
— Как… Бах? — еще тише спросил он.
— Так… Бах!!!
Тишина стала гробовой. После мучительной паузы совсем тихо и жалко прозвучал вопрос:
— А что же теперь делать?! — вопрос был обращен ко всему миру, но Вселенная безмолвствовала.
Обсуждение было смято, и, сказав несколько малозначащих слов, Борис Иванович распустил собрание.
Я заметил, когда шел к выходу из зала, что Равенских внимательно проследил за тем, в какую дверь я выйду, и сам, на всякий случай, вышел через противоположную.

Однако проверила

В Большой театр на генеральную репетицию и приемку Министерством культуры СССР моего балета прибыла Екатерина Алексеевна Фурцева.
После просмотра она приблизилась к своему месту за столом обсуждения нетвердыми шагами, не сразу нашла спинку стула, лицо ее было покрыто большими красными пятнами. Она села и некоторое время изучала лица сидящих за столом так, как будто впервые их увидела. Затем, медленно и мучительно извиваясь верхней половиной тела, она начала говорить:
— Вы уж простите меня, что так случилось, что я министр!.. Я, право, не хотела этого!.. Но случилось так, что я сижу в этом кресле… И вот теперь… я должна вам что-то сказать о вашей работе… А что я, простая ткачиха, в этом понимаю?! Так что вы уж простите меня, простую бабу… но так случилось, что я министр культуры… и я должна вам что-то сказать…
И т. д. и т. п. с бесконечными повторами. Наконец Е. А. перешла к замечаниям:
— Уж очень темно у вас на сцене, хотелось бы яснее видеть, что происходит. И затем, посмотрите на вашу главную исполнительницу — какая милая, очаровательная девочка, а она у вас всю партию исполняет в брюках… Я, конечно, понимаю, что геологи в тайге в юбочках не ходят, но все же подумайте о том, чтобы в какой-то момент ее переодеть.
Больше никаких соображений высказано не было, и Е. А. удалилась. Выполнить эти пожелания было категорически невозможно, спектакль был бы полностыо разрушен. Через день была дана премьера, а еще через день Е. Светланов, бывший в то время главным дирижером Большого театра, попал на прием к Фурцевой по другим делам. Когда он уже собрался уходить, Е. А. остановила его:
— А что с «Геологами»?
— Все в порядке, вчера была премьера.
Е. А., очень резко:
— Как?! А мои замечания?!
Светланов нашелся:
— Они работали всю ночь и все выполнили!

Еще раз о покаянии

«Экран» предложил Евгению Шифферсу экранизировать книгу Нормана Мейлера «Белый негр». Мейлер перекрашивался негром. Этому сопутствовали известные неприятности — особенно страшным был мгновенно появившийся комплекс неполноценности.
Шифферс снял пробы. Главный герой, глядя в центр объектива, произносил прочувствованный монолог, полный доброты, смирения и истинно христианских призывов.
Под председательством Элема Климова собрался худсовет, чтобы принять пробы. Я был на заседании на правах члена группы, так как Шифферс пригласил меня писать музыку для этого фильма.
Расселись… Помолчали… Климов задал вопрос:
— Скажите, Евгений Львович, почему вы взялись за эту тему?
— Видите ли… Я чувствую ее собственной кожей… Я всегда был и буду против всяческого шовинизма: государственного, национального, чиновничьего и любого иного. Мне необходимо говорить об этом.
— Но в том, как вы сняли пробы, помимо совершенно определенной тенденции, чувствуется некое ваше личное отношение к данной теме…
— Видите ли… моя мать — армянка, мой отец — немец… и я ношу странную фамилию Шифферс… И поэтому многие думают, что я… (громко и медленно) еврей!
Члены худсовета все разом вздрогнули, на их лицах появилось: «Ну зачем это?! Вслух!»
Шифферс вновь обычным голосом:
— И в некотором возрасте, выходя на улицу, я начал испытывать определенные неудобства, так как меня стали обзывать… (громко) ев-ре-ем!
Вновь реакция присутствующих: «Ну зачем это?!»
Шифферс обычным голосом:
— Тогда я пошел к отцу и спросил у него: «Папа, кто мы?» — «А почему ты меня об этом спрашиваешь, сынок?» Я рассказал о своих дворовых неприятностях. Отец немного помолчал и затем ответил: «Мой мальчик, ты… (громко) еврей!» — Обычным голосом: — Так что ситуация была опробована мной на собственной шкуре… Посему эта тема мне важна и необходима.
Шифферс с первого момента понял, что ему не придется делать этот фильм так, как он того хотел. Закончив речь, он отправился к двери и уже приоткрыл ее. В этот момент один из редакторов, движимый вполне человеческими побуждениями, — все знали, что Шифферс без работы и ему просто нечего есть, — бросился за ним и закричал:
— Евгений Львович! А вы-то, а вы-то как же!!
Шифферс обернулся, внимательно и спокойно оглядел присутствующих:
— О себе подумайте… Ка-ять-ся надо! — И закрыл дверь.

Он всегда боялся

На пустой сцене при дежурном свете М. И. Царев произносил монолог Лира во время бури.
Он говорил негромко, речь его была безупречна, а красота голоса общеизвестна.
На этот раз монолог произносил великий актер.
В почти пустом зале — сидели только несколько сотрудников театра — вершилась главная театральная магия: зрители понимали, что актер понимает, что они его понимают.
Я никогда не видел Царева в таком изумительном качестве. Стало ясно, за что его высоко ценил Вс. Мейерхольд.
Когда в репетиции наступил перерыв, я, предупредив режиссера-постановщика, пошел к М. И. в гримерную.
— Михаил Иванович! Сегодня удивительная репетиция! Каждое слово в монологе было действенным. Вы говорили очень тихо, но я уверен, что на другой стороне Театральной площади все можно было услышать и понять. Эмоциональное наполнение было абсолютным, и поэтому я очень прошу вас зафиксировать результат сегодняшней репетиции. Ничего не подчеркивайте, не прибавляйте голоса, не плюсуйте, доверьтесь себе!
М. И. по-детски обрадовался этой речи и поспешил заверить меня, что результат постарается сохранить.
После перерыва сцену бури повторили.
На беду в зрительный зал, где горел дежурный свет, вошли и сели трое новых людей, и М. И. успел их заметить.
Все было кончено. Он прокричал свой монолог.
Он, по-видимому, давно перестал доверять себе и, быть может, боялся зрительного зала.
В конце репетиции я спросил у режиссера-постановщика:
— Что просходит с Царевым?
Тот ответил:
— После того как из его жизни ушел Мейерхольд, он сорок лет лишен режиссерского глаза.

Комментарии
Предыдущая статья
На фасаде Opera Bastille появились портреты медицинских работников 09.07.2020
Следующая статья
В новом сезоне «Балтийский дом» покажет спектакли Праудина и Коршуноваса 09.07.2020
материалы по теме
Новости
Пласидо Доминго впервые будет дирижировать в Большом театре
21 октября 2020 года Пласидо Доминго впервые будет дирижировать в Большом театре в спектакле «Манон Леско». Спектакль на Исторической сцене пройдёт один раз.
Новости
Камерная сцена Большого театра приостанавливает показы спектаклей
Государственный академический Большой театр России отменил все спектакли на Камерной сцене им. Б. А. Покровского до 28 октября.