rus/eng

Клоуны на грани нервного срыва

СПЕКТАКЛЬ: «Барабаны в ночи»
РЕЖИССЕР: Юрий Бутусов
ТЕАТР: Театр им. Пушкина

Актеры в спектаклях Юрия Бутусова, с какой бы труппой он ни имел дела, играют как в последний раз. И если такое утверждение годилось для предыдущей работы петербургско-го режиссера в Театре им. Пушкина — «Доброго человека из Сезуана», то для второго его спектакля на этой же сцене оно годится вдвойне.

На главную роль был приглашен Тимофей Трибунцев — артист трагикомического склада на пике формы. Невысокий, щуплый и вечно хмурый, он уже вписал в золотой запас актерских работ нашего времени оголтелого Треплева в сатириконовской «Чайке» в постановке Бутусова. Главным партнером Трибунцева в новом спектакле стала Александра Урсуляк, получившая «Золотую маску» за роль Шен Те в «Добром человеке из Сезуана». И, забегая вперед, нужно назвать третье имя: Анастасия Лебедева. Прежде не самая заметная актриса труппы создала запоминающийся, выверенный травестийный образ — едва ли не лучшее, что было создано за сезон в условной и размытой, но действительно важной категории «роли второго плана».

Начать разговор о зрелищном, подчеркнуто режиссерском спектакле с перечисления актеров — затея так себе. Но тут деваться некуда: «Барабаны в ночи» силой своего воздействия обязаны в первую очередь множественной трансгрессии, переживаемой на глазах у изумлен-ной публики артистами. А теперь по порядку.

Ранняя пьеса Бертольта Брехта, 1922 год. Солдат (Тимофей Трибунцев) приходит с войны и попадает прямиком на свадьбу собственной невесты (Александра Урсуляк). Потому что все думали, что он вообще-то умер. А он, пройдя адскую мясорубку, умудрился уцелеть и теперь, не церемонясь, требует вернуть ему его женщину. Женщина должна выбрать между первоначальным избранником, за которым нет теперь ничего, кроме гордости, и новым женихом, богатым и нежно любящим, хоть и на редкость безмозглым (Александр Матросов). Пока она выбирает, солдат с горя пускается во все тяжкие, чем заслуживает всеобщее порицание, но возвращает невесту, которая наконец сделала выбор в пользу рая в шалаше.

На сцене — клоуны и клоунессы, мимы и фрики. Вместо декораций — редкие венские стулья, какие-то бочки, доски и кое-как расставленные музыкальные инструменты. То ли представление уже давно окончено, то ли цирк уехал, а клоуны остались и пребывают на грани нервного срыва. Где-то позади шатается без дела модельной внешности Христос; орошаемый тихим дождем, он периодически задает мерный ритм грациозными ударами в напольный барабан. Художник Александр Шишкин трижды радикально преображает это неуютное, но обжитое место действия — сперва алым занавесом, потом плавно спускающимися с колосников светящимися шарами, а ближе к концу сдвигает действие к авансцене глухой кирпичной стеной.

Спектакль строго поделен на два акта. Оба импульсивные и нахрапистые, оба лицом в зал и нараспашку. В первом нагнетается напряжение и гнев: герои гуляют свадьбу в роскошном ресторане, сверху спускается вывеска: «Жрут». Чумазый солдат Краглер появляется в балетной пачке, у его возлюбленной Анны начинают трястись руки и течь струями туш. Следует смыслообразующая перепалка, а картавый мальчик-официант (Анастасия Лебедева) вкрадчиво поясняет публике, что, собственно, происходит по сюжету пьесы. Молчаливый Краглер за мгновенье перед тем, как загрохочет грязный буги, берет большой барабан наперевес и орет прямо поверх партера: «Фридрих! Штадт! Палас!» — что в переводе на русский в этом контексте могло бы означать «Гуляй, рванина!»

Но носовые платки пригодятся только во втором акте. Слезы могут прыснуть и от трагического стриптиза Анны с приветом Саломее, и от щемящего номера грустного клоуна у могилы неродившегося сына. Но главный нерв второго акта, где чего только нет — от танца висельников под «Smack My Bitch Up» Prodigy до расхаживающего голышом Трибунцева в образе темнокожего тромбониста, — лопается не от усиления напряжения, а ровно наоборот. Как в спектакле «Человеческое использование человеческих существ» Лазарь, по версии Ромео Кастеллуччи, протестует против своего воскрешения, так брехтовский Краглер отказывается быть героем. Война закончена, да здравствует мирная жизнь, тапочки и телевизор, «пьянство и инфантилизм» (в Театре им. Пушкина сыграли новый перевод авторства Егора Перегудова, и за это отдельный поклон).

Умом считывается обилие цитат из кинематографа, музыки и поэзии; библейские символы; радикальное наслоение эстетик от буффонады до документалистики — это интеллектуальный коллаж в духе высокой клоунады, это знаки двадцатого века вперемешку, потому что иначе не бывает. Сердце же рвется на куски, и ему совершенно до лампочки все вышеперечисленные словосочетания. Спектакль настойчиво апеллирует к чувствам зрителя, оставляя отстраненную работу мозга в качестве задания на дом.

Стоп, это же обычное дело для Бутусова: что ни спектакль, то игра ассоциаций с исступленными актерскими проявлениями, разве нет? Если сравнивать эту премьеру Театра им. Пушкина с другими работами Бутусова, то да: режиссер пользуется теми же мощностями, что и в сатириконовской «Чайке», и в ленсоветовском «Макбет. Кино», и в вахтанговском «Беге». Но «Барабаны в ночи» категорически выбиваются из всего ряда благодаря одному неожиданному для Бутусова свойству — небывалой буквальности. Здесь вместо тотальной гипнотической и насквозь иррациональной полифонии — внятное логическое повествование с оглушающе простым и однозначным умозаключением в финале. Настоящее — невыносимо.

В конце концов, закономерно это или случайно, экстремальная эквилибристика между рациональным и интуитивным, радикальным и консервативным, актерским и режиссерским в данном случае торжествующе включает в себя гений места. Сто лет назад Александр Таиров с труппой созданного им Камерного театра манифестировал здесь баланс между формальным театром и театром психологического реализма. Форма — от сердца, наполнение — от ума.

Комментарии: