Елена Алдашева про “Белые ночи” Айдара Заббарова в МХТ

Фото Александра Иванишина (предоставлено пресс-службой МХТ им. А.П. Чехова)

«Белые ночи» я не перечитывала со школы. Театр о них напоминает нечасто, обычно — в почти благостном и уж точно романтическом духе: память намекает, что тут есть какое-то противоречие тексту, но нюансов без этого самого текста ведь не восстановишь. А тут в мыслях о совершенно не благостном прочтении повести у Айдара Заббарова на московской сцене МХТ уехала в Петербург, да ещё в лёгкой посттемпературной лихорадке. Самое то для погружения в предлагаемые обстоятельства.

Спектакль с непростой судьбой (отложенная-замороженная премьера открыла нынешний сезон, но переносили её с апреля), говоря откровенно, — и неровный, и несовершенный, и во многом ещё «на вырост». Впрочем, вольная или невольная незавершённость его, по-моему, спектаклю даже на пользу: неуверенность как отсутствие окончательного ответа, процесс вместо безапелляционного высказывания. Но дело для меня и не в этом, а в трёх «новостях», которые эти «Белые ночи» преподнесли.

Первая — о режиссёре. После лихого дипломного «Собачьего сердца» Заббаров поставил спектакли в Москве, Казани и Петербурге, с переменным успехом пытаясь соединить склонность к театру образному и метафорическому со школой своего мастера Сергея Женовача (понимаемой, в частности, как объёмные массивы сложного прозаического текста, который сам становится действующим лицом). В случае с «Белыми ночами» этот фокус сработал по-новому. От всего «визуального» осталось пространственное решение — образ моста (художник — мастер создания поэтических миров Булат Ибрагимов, художник по свету — Тимур Саитов). Чуть приподнятый над полом настил-набережная, на парапет опирается силуэт Мечтателя — спиной к зрителям в начале и в конце; вместо экспозиции — пауза, во время которой вся глубина сцены заполнена светящимся маревом серебристого дыма: река. Марево исчезнет почти сразу, зато опустится на цепях «разведённый» мост — вглубь сцены и за её пределы, в карман, где высвечен другой силуэт — Настенька (Надежда Жарычева). Она тоже уйдёт туда, откуда пришла, и мост, конечно, разведут. Мечтатель пригвождён к ситуации рассказчика на авансцене, он либо всматривается в глаза зрителям и ищет в монологе диалога, либо смотрит туда, в кулисы, куда ему вход заказан. Другими словами, он заперт в пространстве сцены, с которой сойти нельзя ни в одну сторону. И потому как бы женовачёвская «многословность» обретает оправдание.

И тут вторая новость — об актёре. Что петербургский (это тут, конечно, важно) актёр мхатовской труппы Евгений Перевалов может взбежать по ступеням самого сложного текста, не споткнувшись и не задохнувшись на полпути, понятно хотя бы по спектаклю «Москва-Петушки» питерской как раз «Мастерской». Нечастое умение — превратить абсолютную скороговорку монолога взахлёб из потенциального урока сценречи в урок психологического театра. Впрочем, у Перевалова есть ещё, например, и опыт богомоловских «Трёх сестёр» — у Солёного никакой скороговорки и никаких психологических перепадов, всё так же скупо, как и у остальных, — но больше, чем у кого бы то ни было, видна уязвимость. До болезненности. Если собрать вместе эти два качества — безостановочную речь как поток сознания и беззащитность, ведущую к катастрофе, — по сути, и получишь «систему координат» этого Мечтателя. А он, собственно, и есть новость номер три.

Сайт театра цитирует режиссёра — взялись за «Белые ночи», чтобы понять, кто такой Мечтатель. И спектакль действительно не «лав стори», вообще не история отношений кого-то с кем-то, кроме Мечтателя с собственным одиночеством. Его горячка, его боль, его ощущение, что весь мир вокруг — только проекция (каждый встречный — затуманенная гладь воды), в итоге становятся его внутренним «сном смешного человека» — путём к утопии и обратно. Это самое страшное и самое интересное в спектакле — диалектика героя, которая, в общем, обусловлена не внешними факторами, а тем, как он на них откликается, какие механизмы последовательно запускаются в его сознании. Это не путь от счастья к несчастью или наоборот, а неравномерное движение от обезоруживающего обаяния к каким-то весьма неприглядным, весьма достоевским изгибам души, когда шаг за шагом сменяют друг друга вселенская боль, детская обида, недетское собственничество, самоотверженная любовь и бездна внутренних демонов, которые вместе с великим благородством (только вместе!) вырастают в душе человека, который «никого никогда не видал», а только… «шатался по городу и репетировал». Поэтому, кстати, тут и о театре — впрямую тоже, в бенефисном и иностильном выходе Нины Гуляевой — Бабушки, которая совсем не страшная и гротескная, а спокойная, остроумная и понимающая…

Мечтатель полтора часа спектакля занят выбором — не между мимолётным счастьем, после которого ещё больнее, и его отсутствием. Выбором, в чём всё-таки есть проблеск смысла: в суете обычной, зато осязаемой и мечтателям (покуда они мечтатели) недоступной жизни — или в одиночестве в мире прекрасных фантомов, которое спустя годы может обернуться долгим прозябанием без единой «зацепки» вовне. Прозаическая Матрёна (Мария Сокова), покружив рядом, набормотала барину то, что он и сам знает, — и потом герой повторит заученный монолог Настеньке: «…что же ты сделал с своими годами? куда ты схоронил своё лучшее время? Ты жил или нет? Смотри, говоришь себе, смотри, как на свете становится холодно. (…) Побледнеет твой фантастический мир, замрут, увянут мечты твои и осыплются, как жёлтые листья с деревьев… ведь грустно будет оставаться одному, одному совершенно, и даже не иметь чего пожалеть — ничего, ровно ничего… потому что всё, что потерял-то, всё это, всё было ничто, глупый, круглый нуль, было одно лишь мечтанье!». Ужас финала — в том, что на самом-то деле полтора часа длилось воспоминание: выбор между фантомом и фактурой давно сам стал одним из фантомов, а Мечтатель всё не может решить, какой вариант страшнее. И, кажется, эта петербургская лихорадка вечного выбора — тоже размышление о театре. Потому что о чём ещё размышлять, как не о том, что чаще всего размышлять нам больше не о чем.

Комментарии
Предыдущая статья
В Москве пройдёт второй фестиваль театров теней ShadowFest 15.10.2019
Следующая статья
Главархив открыл выставку об истории московских театров 15.10.2019
материалы по теме
Блиц
Профессор экономики Александр Рубинштейн об опасностях создания «реестра частных театров»
В последние годы наблюдается ряд тревожных фактов недружественного отношения к культуре со стороны многих законопроектов и принятых нормативных актов. Поэтому сформулирую принципиальную позицию в отношении ряда аспектов почти принятых решений Министерства культуры и Союза театральных деятелей о создании реестра частных…
Блиц
Оксана Ефременко про особенности театрального активизма в России
На днях на «Маске Плюс» мы с критиком Оксаной Кушляевой провели дискуссию о российском театральном активизме. Пытались наметить возможные территории для разговора, потому как само понятие пока еще не сформулировано до конца. Тема возникла не случайно, а потому что мы…